Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
- Ну, знаешь ли, - вспыхнул Сенников и вырвал руку.
- Слушай, Аркадий, не стоит, а? - сказал Губкин.
То ли в самом спокойствии чуть похудевшего и словно бы сжавшегося для броска Губкина, то ли в прищуре его обычно широко открытых и слегка восторженных, а теперь острых и холодных глаз, то ли в голосе, но Сенников уловил неизвестное даже для самого Саши возмужание, почувствовал, что Губкин чем-то старше и, главное, крепче, сильнее его. Это поразило Аркадия. Когда и где это случилось? И впервые Аркадий почувствовал новую - не злую, нервную, а какую-то светлую, немного грустную зависть. Чему он завидовал, Аркадий не знал, потому что не знал причин губкинских перемен. Что-то очень хорошее шевельнулось в нем, и он совсем тихо произнес:
- Как хотите… Я думал как лучше… для всех.
И покраснел, потому что первый раз сам поймал себя на лжи. Он действительно думал, как сделать лучше, но не для всех, а для себя. И эта ложь его оскорбила.
Губкин молчал, хотя глаза у него добрели. Он хотел сказать что-то ободряющее и не успел - с горы донесся голос Пряхина:
- Тревога! Тревога, товарищи!
Секунда оцепенения прошла. Все трое побежали к мостику. Аркадий остановился и крикнул:
- А рыба, товарищи!
Ему никто не ответил, и он опять почувствовал недоумение: что же неправильного было в его словах? Ведь на этот раз он как будто подумал обо всех.
16. КАБАНЬЕ СТАДО
Пряхин встретил их в полном походном снаряжении. Связисты быстро разобрали свое имущество и встали против старшины.
- Слушай приказ! Сейчас выйдем на линию с задачей обеспечить бесперебойность связи. Сенников - со мной. Губкину - до конца участка не доходить, подсоединиться, слушать мои или капитана Кукушкина приказания. Все! Пошли.
Старшина уже повернулся, чтобы двинуться на линию, как вдруг натолкнулся на Васю. Паренек стоял с оружием в руках, с кинжалом за поясом.
- А я? - умоляюще спросил он. - А я куда?
В голосе паренька звучала обида, и глаза почему-то покраснели.
Пряхин мгновенно переглянулся с Лазаревым.
- Я тебе приказывать не могу.
- Тогда… Тогда можно, я с Губкиным?
- Хорошо! Иди с Губкиным. Только помни: он - старший. Это не прогулка. Здесь надо… - Старшина сжал кулак и тряхнул им.
Вася вытянулся, приложил руку к ушанке и, срываясь с голоса, ответил:
- Так точно! Слушаюсь! Губкин - старший!
Старшина едва заметно улыбнулся.
- "Так точно" здесь, пожалуй, лишнее. Достаточно и одного "слушаюсь". Ну, идите.
Губкин и Вася быстро пошли вдоль линии. Вася на ходу принял часть снаряжения и, блестя глазами, часто облизывая губы, поинтересовался:
- А что это - обеспечить бесперебойную связь?
- Это чтобы не было прорывов, заземлений… Если они произойдут, как можно скорее их исправить. Будем следить за проводами и время от времени подсоединяться к линии, проверять.
Пряхин проводил взглядом первую пару и строго спросил у безмолвного Почуйко:
- Вам ваша задача ясна?
На этот раз Почуйко не стал ворчать. Он вытянулся и лихо отрубил:
- Так точно. Ясна.
Пряхин обменялся взглядами с Лазаревым и приказал Сенникову:
- Пошли!
Солнце стояло еще высоко, и нагруженные поклажей старшина и Аркадий вскоре вспотели. Они закатали рукава гимнастерок, расстегнули воротнички. Когда седьмой пост скрылся за сопкой и связисты пошли вдоль скрытой зарослями воркующей реки, Аркадий не выдержал молчания и, забегая вперед, заглядывая в лицо старшине, спросил:
- А что там, товарищ старшина?
Пряхин не ответил, недовольно покривился: он надеялся, что этого вопроса не будет или он будет позже, когда хоть что-нибудь прояснится. Вопрос пришел раньше, значит, выдержка у Сенникова показная, и это нужно учитывать.
"Ну вот и буду его втягивать", - сердито решил старшина и сдвинул брови.
Тревогу он придумал для того, чтобы проверить, как будут действовать его подчиненные в усложненных условиях, и вот первое испытание нервов не выдержано.
Сенников по-своему понял пряхинское молчание. Оно как бы подтверждало его смутные догадки. Всякий солдат, где бы он ни служил, обязательно думает о войне. И даже когда не думает о ней, все-таки каким-то краешком сердца ждет ее и потому старается заранее, иногда по незначительным признакам определить ее приход.
Так было и с Аркадием. Он мысленно уже связал и, как ему теперь казалось, чрезмерное внимание капитана Кукушкина к их посту, хотя в нем ничего особенного не было, и поток шифровок по линии, забывая, что шифровок всегда идет больше чем достаточно, и полет самолетов, который сам по себе мог быть самым обычным, тренировочным полетом. Все это теперь, после тревоги, приобретало особое значение. Аркадий не трусил, но, как и многие другие на его месте, он нервничал. Все, что было вокруг него, все изменило свой смысл, все стало враждебным, неясным и в то же время дорогим, желанным, таким, будто он видел все это в последний раз. Ни привычного зазнайства, ни нового чувства недовольства собой, ни светлой зависти к более сильному товарищу - ничего этого не было. Была неосознанная тревога неизвестности, и Аркадию хотелось быть как можно ближе к старшине. Теперь он казался ему мудрым, опытным, таким, который сможет спасти и помочь. И он все жался и жался к Пряхину, норовя заглянуть ему в глаза. Пряхину наконец надоели эти безмолвные вопросы, и он раздраженно бросил через плечо:
- Что вы путаетесь под ногами? За линией смотреть нужно! Заметили обрыв крепления?
- Нет, товарищ старшина! - почти испугался Сенников.
- А он был. Вернитесь, найдите, исправьте, а потом, если не догоните меня за распадком, ждите и проверяйте линию.
- Слушаюсь, - подчеркнуто четко ответил Аркадий и, повернувшись по всем правилам, торопливо пошел назад.
Теперь Аркадий внимательно следил за столбами и вскоре увидел, что один из проводов отошел от изолятора: то ли строители линии плохо закрепили его, то ли ветры сорвали крепления. Провод провис. В иней, гололедицу, в бурю такой провисший провод может оборваться. Аркадий торопливо наладил когти, влез на столб, быстро исправил повреждение и сразу же двинулся догонять старшину. Шеренга столбов огибала выходящую к распадку низину, густо заросшую папоротниками и хвощами. Аркадий пошел по низине, думая, что, раз Пряхин прошел вперед, ему нужно будет срезать угол. Оставаться одному ему очень не хотелось, и опять-таки совсем не потому, что он трусил. Просто он не знал, что ему нужно делать одному, а со старшиной было как-то надежней. Он опять забыл о линии, торопливо шагая по смачно хлюпающей под ногами низине.
Вдруг рядом отчаянно завизжал поросенок, раздалось тревожное хрюканье, сопение, и в нескольких шагах от Сенникова появился дикий кабан - секач. Его могучая, заросшая бурой щетиной грудь играла мускулами. Маленькие глазки на длинной морде горели красноватым мрачным огнем. Загнутые назад боевые клыки пожелтели и выглядели поэтому еще страшнее.
Ни снять карабина, ни двинуться с места Аркадий не мог - он словно оцепенел. Секач нервно вздрагивал, не спуская своих бешеных глазок с бледного солдата, перебирал передними ногами. Отовсюду неслось повизгивание, хрюканье, шелест жирных хвощей и полосатых папоротников - свиное стадо, видно только что залегшее отдыхать в сыром, хорошо прогретом месте, убегало по направлению к распадку. Секач начал пятиться и тоже скрылся в зарослях. Сенникову захотелось сорвать с плеча карабин и выстрелить ему вслед, но он вспомнил, что раненые кабаны страшнее тигра. Об этом он читал не раз.
Последнее нервное напряжение доконало его - он долго стоял на месте, потом медленно пошел к линии, на взгорок. Колотилось сердце, во рту часто пересыхало. Уже на выходе к линии Аркадий еще несмело, еще с опаской подумал: "Неужели я трус? Неужели я пасую перед опасностью?"
Он, как и прежде - но уже не так уверенно, - заставил себя найти оправдание: "Да ведь смешно же было бросаться на кабана И стрелять ни к чему".
А внутренний голос насмешливо протянул: "Свиней испугался. А еще над Почуйко смеялся - мужиковатый… Но это же дикие свиньи", - почти взмолился Аркадий.
И хотя все возражения были справедливыми, он почувствовал: что-то в нем не так крепко и надежно, как он думал. Напряжение оставляло его, он быстро слабел, покрываясь мелкой испариной, и торопливо искал оправданий.
"Нет, просто они более привычные к этим условиям. А я москвич. Вот в городе я бы тоже… А здесь просто нужно привыкнуть к этой дичине, нельзя же сразу. Я еще привыкну. - Он натолкнулся на большой, гладкий валун, присел на него и, чувствуя его ласковую теплоту, уже спокойней решил: - Конечно, привыкну. Ведь я не хуже других. Просто распустился, а вот привыкну…"
Мысли у него стали путаться, и он прилег. Ни о тревоге, ни о кабанах, которые ушли в сторону того самого распадка, куда направился старшина, он не думал - был слишком занят собой. Хорошие, правильные мысли только успокаивали его, и он, чтобы отогнать бьющуюся в душе тревогу, шептал:
- Старшина сказал ждать. Вот я и буду ждать. Сколько нужно, столько буду. Один, а буду.
И от этой навязанной жалости к самому себе тревога слабела и отходила - человек как будто казнил сам себя.