Беседа продолжалась долго и прерывалась то гневными, то восторженными вскриками Гермеса, из чего можно было заключить, что Стогис придумал действительно нечто из ряда вон выходящее.
Незнакомая звонкая речь собеседников мало-помалу увела воображение в иную, далекую эпоху. Автор увидел скалистый бесприютный остров и мраморную глыбу, в утробе которой дремал неродившийся еще Гермес. Медлительно текли века, и вот однажды явился Человек и дал миру бога. Веселый, грозный, прекрасный, вознесся он над изменчивой толпой. Сто тысяч раз осмеянный, свергнутый, закопанный вандалами в земле, бог выжил. Во имя чего же свершалось избавление, во имя спасения мира? Но как возможно спасти мир от беспамятства - мир, изверившийся, грубый, слабый и во всякое мгновение жизни самонадеянно забывающий о прошлом?.. Не лучше было вовсе не родиться и вечно дремать в мраморной глыбе, ведь люди любят спящих богов. Разве благо свершил древний скульптор, дав своему творению столь тяжкое бессмертие и отняв бесстрастие, величие, покой?..
Так прошла ночь. Под утро заговорщики вновь перешли на русский язык. Академик выглядел усталым, Гермес озабоченным.
- Надо спешить. Идти далеко, - сказал бог, вставая.
- Разве вы пешком ходите? - удивился академик.
- Тяжело мне, каменному, по воздусям порхать, да и не мальчик я.
- Уж не больны ли вы? - обеспокоился Стогис.
- Да нет. Просто живу долго - сарказм одолевать начал. Вот представлю со стороны: летит голый истукан - не поверьте, смеюсь. Хохочу!
- Вам стыдиться нечего, - мягко уверил академик. - Сами подумайте: подлинное произведение гениального ваятеля, образец классической красоты…
- Умоляю вас, прекратите! - потряс кадуцеем Гермес. - Я не могу слушать эту музейную чушь. Как объяснить вам: не стыжусь я - сомневаюсь! Во всем сомневаюсь. Думаю, а нужны ли мы вам, людям? Мы, подлинные!
- И это говорит олимпиец! - воскликнул академик. - Бесспорно, нужны! Иных аргументов нет.
- Э, бросьте. Бесспорность - это миф. Когда тебе молотком разбивают лицо, ничто не утешает: ни рабская вера в фатум, ни воспоминания о том, что тобою любовался сам кудрявый Поэт. Имя его запамятовал, а лицо хорошо помню…
- На вас падала тень Поэта? - медленно спросил Стогис.
- Бывало, - просто ответил Гермес. - Но вы на мой вопрос не ответили: нужны мы вам или нет?
Трудно было ответить честно, и еще труднее потому, что мучил стыд за сам вопрос, возникший в наш, столь просвещенный, век. Но бог ждал, и Стогис промолвил:
- Пока род человеческий не пройдет, красота будет сиять.
- Или то, что от нее останется, - горько продолжил Гермес.
- Да, или то, что от нее останется, - прямо сказал Стогис. - Бывали времена, когда разбивали головы не только статуям, но и людям. Это, мой бог, сор истории, который рано или поздно осядет.
- И вы верите в это? - строго спросил Гермес.
- Я хочу верить в это.
- А нам всем что же остается?
- Мужество и терпение. Другой охранной грамоты нет.
- Прощайте, человек. Я запомню вас.
Гермес помедлил, затем коснулся мраморной дланью плеча старика, как бы прощая его за что-то, благословляя и любя, - и вышел.
Штаб главнокомандующего культурой размещался в современном многоэтажном здании, напоминающем хорошо застекленный гроб. К нему то и дело подъезжали чистые солидные машины. У подъезда сновали озабоченные борьбой на культурном фронте люди. Где-то внутри этого колосса сидел сам Бородулин, полководец в долгой и жаркой схватке с невежеством, отсталыми традициями и антиэстетическими тенденциями.
Взору впервые вошедшего в штаб человека представали многочисленные гигантские графики и диаграммы, на которых кривая роста культуры, помедлив у отметки "1913 год", резко, как космическая ракета, взмывала вверх. Имелись в хозяйстве Бородулина и другие занимательные вещицы, как-то: многочисленные макеты штаба в 1/20 натуральной величины: из картона, соломки, чугуна, алюминия и даже из горного хрусталя. Бородулин весьма ценил макетное дело и покровительствовал ему. Но главным украшением штаба, безусловно, был фонтан "Казнь Савонаролы". Жалкая, коленопреклоненная фигура злейшего врага культуры и прогресса (из гранита) навечно застыла в центре мутного бассейна, посылая человечеству проклятия. Голову неугомонного фанатика когтил мощный, поистине ренессансный голубь.
Итак, с утра в толпе суровых бородулинских солдат замешался молодой человек в строгом, но мешковато сидящем костюме. В руках он держал роскошный букет оранжерейных роз. Молодой человек искал кабинет главнокомандующего и наконец нашел его. Но проникнуть туда было не так просто. В приемной сидел цербер - молоденькая женщина со стервозным выражением лица. Посетителя это не смутило. Он деловито подал юной стервочке букет и поцеловал руку.
- Ай, какие у вас руки холодные! - взвизгнула цербер.
- Да, - сказал молодой человек, - они холодные. Но сердце!.. - Он гулко ударил себя по груди и, не найдя больше слов, обольстительным жестом протянул церберу флакончик французских духов.
- Вы мне взятку да-а-ете? - захлопала ресницами цербер и стыдливо хапнула флакончик.
- Ай, не смешите меня! - поморщился посетитель. - Разве ж это взятка? Если бы вы видели, как подкупали чиновников в Древнем Риме, тогда вы бы поняли, что такое настоящая взятка!
Дикие, непонятные слова незнакомца парализовали девицу. Она уловила лишь то, что он, видимо, часто бывал за границей, в буржуазных странах. Пользуясь замешательством цербера, Гермес вошел в святая святых.
Первое, что бросилось в глаза богу, была гигантская карта страны, утыканная флажками, испещренная разноцветными стрелками и другими малопонятными знаками. Это была карта великого сражения за культуру. Бородулин в накинутом по-походному пальто сидел, навалившись на стол, и орал в телефон:
- Долго я вас всех буду держать на своих плечах?! Опять в Черемыше прорыв! Этот Черемыш в печенках у меня сидит! Приказываю: сбросить туда десант. Пятеро балалаечников и Антонина Ковтюкова. Учись мыслить новаторски, ты, недоумок! Культура, - это знаешь что?! А-ах, зна-аешь! Ну то-то. Смотри у меня. Бывай.
Гермес, волнуемый нехорошими подозрениями, вглядывался в главнокомандующего. Он был даже рад, что на него не обращают внимания. Хотелось получше разглядеть противника - его тяжелое, малоподвижное лицо, бычью шею, огромные ручищи, квадратные плечи, немигающие глаза.
Бородулин наконец заметил вошедшего и исторг негодующий вопль:
- Не видите разве - я уже в пальто и ботинках?! Меня тут нету, хоть я и есть!
Подозрения Гермеса превратились в уверенность. Он решительно сел напротив врага и прямо спросил:
- Бородулин, признайся честно, ты беглый атлант?
- Да, я атлант! Всех на своих плечах тяну куда-то!
- Порви Проект решения, атлант, - спокойно посоветовал Гермес, - а то плохо будет.
- Да ты кто тако-ов?! - зарычал Бородулин. - В щебенку тебя, щенок!
- Не хами, Бородулин! - погрозил пальцем Гермес. - Ты с богом говоришь, с вестником Зевса.
- Что тако-ое?! - взбеленился атлант. - Кто здесь сказал "бог"? Какой такой еще "бог"? Где "бог"? Да мы их всех давно с пьедесталов поскидали! А которые остались, пускай в тряпочку помалкивают! И-ишь, растявкался мне тут: "бо-ог"!..
Бородулин раскрыл папку, схватил ручку, как кинжал, и занес ее над бумагой:
- Вот он, Проект решения, вот он, родимый! Сейчас подмахну, и дело с плеч!
- Ах ты, выскочка, ах пакостник! - гневливо воскликнул Гермес. - Ну, погоди же… Я знаю, что с тобой делать!
Он внезапно распахнул пиджак и выдернул из внутреннего кармана мраморный кадуцей. Бородулин испугался.
- Что-о?! Убить меня хочешь, аристократ, мозгляк?! - Он яростно застучал ногами, что напоминало автоматную очередь. - Не посмеешь! Да на мне все держится! Все-о-о!
Гермес неожиданно ударил атланта кадуцеем по голове. Тот окаменел. Пальто сползло на пол.
- Волею гения, давшего мне божественную власть над изваяниями, ввергаю тебя, атлант, в рабскую покорность! Пиши на этой бумаге: "Запретить".
Из каменного горла Бородулина вылетели звуки ужаса: "Ва-ва-ва". Медленно водя тяжелой рукой, он начертал корявыми печатными буквами требуемое, отвалился на спинку стула и замер.
Гермес подхватил документ и вышел из кабинета, сказав на прощание:
- Страшись казни, атлант.
В приемной бог подал секретарше бумагу и властно бросил:
- В приказ.
Ах, если бы автор обладал такой же властью над героями, как Гермес над изваяниями, то на этом месте можно было бы поставить точку. Но, увы, нет у него такой волшебной власти! Есть только чистый лист бумаги, старомодное стальное перо и пузырек с чернилами. Часто и вопреки воле автора перо это своенравно скользит по бумаге, выводя из тьмы несуществующего героев, не желающих мириться с уготованной им участью.
Смирилась ли Капиталина Гавриловна с собственной гибелью? Да и погибла ли она вообще? Казалось бы, все кончено. Голова отделена от туловища. Но нет, не тут-то было! Мы забываем, что имеем дело не с человеком.
Голова Капы, причитая и проклиная палачей, долго лежала на снегу. Шикин из-за сугроба, покуривая, слушал ее страстные обличения, и в сумерках его души, в подвалах интеллекта чертополохом расцветала мысль:
"Да, это сюрчик в чистом виде. Рассказать в компании - не поверят. Такую вещь приятно иметь как раритет. Можно будет поставить ее на стол".
Докурив последнюю сигарету, Шикин осторожно покатал ногой голову кариатиды.
- Капиталина Гавриловна, вы не будете кусаться, если я переложу вас в авоську?
Уткнувшись носом в снег, Капа, вернее, голова ее, злобно пробурчала: