Из милосердия к читателю опустим занавес на этой сцене. Пусть там, за ним, остается Париж, королевский зал, ужас и смятение зрителей, грубый хохот корреспондентов, переводчик, мечущийся в тщетных попытках все загладить, и зычные торжествующие выкрики мадемуазель Камерон:
- Ишь, забегали! А чем вам не понравилась эта статуэтка?! Гараграфии не знают, дураки! А еще иностранцы! У-лю-лю-ю-ю-у!..
Мяченков не знал, что понаписали парижские газеты о скандальной истории с Венерой Милосской: известия о случившемся долетели до него в сильно измененном виде. Сраженный новым триумфом проклятой Капиталины, он был полностью деморализован. Поэтому, увидев из окна кабинета, как подъезжает машина и оттуда выплывает разодетая в пух и прах кариатида, а за ней отъевшийся, гладкий Вово, Павел Васильевич решил симулировать удар: он упал в кресло, свесил руку, вторую прижал к сердцу и зверски искривил лицо. В таком виде его и застали.
- Убрать тело! - скомандовала Капиталина.
А Вово сыто заметил:
- Помрет старик. Это уже полный маразм.
Павла Васильевича отправили в больницу.
Капиталина выстроила сотрудников по росту в вестибюле и учинила строгий допрос, кто чем занимался в ее отсутствие и как там продвигается дело с Проектом решения. Пришибленные сотрудники смотрели на нее как на избавителя. Очевидно было, что такая здоровая особа распугает любую нечистую силу.
Когда Капиталина узнала о всех бесчинствах, творимых в "УПОСОЦПАИ", она решила отослать Проект решения на подпись Бородулину немедля. Так и было сделано.
Поздно ночью Вово с Капиталиной сидели в вестибюле и беседовали. Ведь по-прежнему у Капиталины не было квартиры, она чуждалась всего меркантильного. А Вово не мог пойти в дворницкую после всех парижских триумфов - это казалось ридикюльным! Друзья вспоминали пережитое, делились, как принято выражаться, творческими планами, а больше всего хвалились приобретенными в Париже туалетами. Капа не снимала с головы шапочку из перьев цапли, Вово же сидел в синем фраке с оранжевой искрой.
Вскоре явился неугомонный Шикин с очередной жалобой, написанной, как он выразился, в стиле "ампир". Что это означало, мог объяснить только сам фантаст, но не захотел.
- А я по вашу душу, Владимир Андреевич, - ласково сказал он Бабаеву. - Рукопись-то все равно придется вернуть.
Вово был настроен благодушно, поэтому бросил писателю:
- Дай срок - я тебе десять рукописей верну. - И пригласил: - Садись, Толстой, садись, граф, к моему столу! "Фин-шампань" из самого Парижу! Угощаю!
Шикин не обиделся на то, что его назвали Толстым, хотя мог бы. Он по-свойски устроился за маленьким столиком в гардеробной и разделил трапезу с ненавистным врагом-похитителем.
- Хорошо, что вы здесь, мужики! - вдруг всхлипнула Капа, обмахиваясь перламутровым веером. - При вас они меня не тронут…
- Пусть попробуют! - залихватски воскликнул Вово. - Мы им всыплем по первое число! А кого бить-то надо, этуаль ты наша бесценная?……
- Ах, Вовка, Вовка… - застонала Капа. - Плохо мне… Тя-яжко…
- А выходи-ка ты, Капушка, за меня замуж, - вкрадчиво предложил Бабаев. - Авось полегчает.
Тут встрял Шикин:
- Владимир Андреевич, а вы ее там, в Париже, не продали часом?
- Ко-го?! - изумился Бабаев. - Капку? Да кому она там нужна, в Париже этом? Там такие красоточки - закачаешься!
Изобретатель в восторге поцеловал кончики пальцев.
- Нет, вы не уловили мою мысль, - менторски продолжил Шикин. - Я говорю про рукопись. Судьба Капиталины Гавриловны волнует меня в меньшей степени.
- Вре-ешь! - возмутилась Капиталина, треснув писателя веером по голове. - А чего ж ты таскаешься сюда каждый день? Не влюблен разве?
- Любовь… - задумчиво промямлил Шикин, прихлебывая "фин-шампань". - Это интересно… Но кто сейчас умеет писать о любви… Да и зачем?.. Скажу по правде, меня влечет один сюжетец. Если работа пойдет, это будет дивный сюрчик, нечто умопомрачительное, ядовитое, как пресловутое дерево анчар.
Капа с Вово не поняли ничего, но со вниманием уставились на писателя. Шикин, увидев это, разошелся и решил дать плебеям вдохнуть аромат зловещего цветка своей прославленной фантазии.
Он заговорил, нет, запел о пришельцах, столь хорошо знакомых ему и, признаться, опостылевших, как соседи по дому, как собственное творчество и как многочисленные братья фантасты. По давней привычке он описал пришельцев гуманными, но способными во имя этой гуманности на страшные вещи! Пришельцы… Они всюду… Они вселяются в наши тела… Они подсматривают за нами из тьмы зрачками кошачьих глаз… Они задевают нас крыльями летучей мыши… Они сгрызают наши души изнутри…
- И вообще, мы - это не мы, - гробовым голосом резюмировал Шикин. - Мы - это они. А они - это мы. И вот, простые вы мои, когда человека осеняет некая невидимая сила, он встает! - Писатель встал в полный рост. - Он идет! - Писатель сделал шаг по направлению к Вово. - Он кладет ему тяжкую длань на плечо! - Шикин опустил руку на плечо изобретателя. - Он говорит, как бы вдохновленный свыше: "Где моя рукопись, Бабаев?! Отдай ее мне, или я уничтожу тебя!" Капиталина исторгла вопль ужаса. Не таков был Вово - он мелодично захрапел, привалившись к вешалке. Его детское, розовое, прозрачное, как мармелад, личико, безмятежно улыбалось.
"Какие дураки…" - со скукой подумал Шикин. Меж тем сверху, из кабинета Капы, донесся шум. Что-то с грохотом обрушилось, посыпался звонкий град из осколков. Капа вцепилась в руку Шикину и, еле ворочая языком от страха, взмолилась:
- Звони в милицию! По мою душу пришли!
- Не надо так верить в эти вещи. Я же пошутил. Пришельцев вообще нет и никогда не было.
Шикин был искренен. Он действительно не верил в пришельцев, хотя зарабатывал свой хлеб именно благодаря им.
Наверху внезапно стихло. Капа измученно вздохнула, отпрянула от Шикина и слабо затрепыхала веером.
В парадную дверь резко постучали:
- Не открывайте, - твердо сказал Шикин. - Это могут быть воры.
Но Капиталина, невменяемая от страха, двинулась навстречу своей судьбе. Как сомнамбула, она подошла к двери и не своим, а каким-то тонким, жалобным голосом спросила:
- Кто там?..
- Почта, - ответили ей. - Циркуляр от Бородулина.
Кариатида открыла дверь. В вестибюль вошел, стуча мраморными сапогами, Гермес. Не глядя на храпевшего Вово, на Шикина, прихлебывающего "фин-шампань", он строго сказал Капе:
- Ну, голубушка, пойдем. Доигралась.
В ту декабрьскую ночь мела метель. Гермес под руку с кариатидой медленно шел вперед. Она совершенно покорилась воле бога и не задавалась вопросом, куда ее влекут.
В молчании они миновали канал. Сад с заколоченными в ящики-гробы статуями, бескрайнее поле и свернули по переулку к реке. Здесь Капиталина начала дрожать: страшная мысль, что бог собирается утопить ее в полынье, молотом ударила по каменному сердцу. Но Гермес пошел вдоль реки, мимо пусто глядящих дворцов и одинаковых фонарей.
Алмазная красавица метель вольно неслась над городом. Сверху он казался огромным, безлюдным и страшным, будто не жил тут никто и никогда… никто и никогда… никто и никогда…
…Было время - решили на болотах город строить. Понаехали щебечущие иноземцы, подивились на дикий, унылый простор, но за дело взялись с охотой. Странный вышел город: плоский, как ладонь, с разбегающимися улицами-линиями, с воткнутой в небо золотой иглой. Созданный вопреки природе, благодаря долгому мучительному усилию воли и фантазии, город, как и положено первому красавцу, никого из людей и никогда к себе не приближал.
Какое высокомерное величие встречает вас по утрам, когда сырость и сизый мрак висят над дворцами, мостами и выпуклой, черной водой каналов. Идешь, содрогаясь от холода, и мысли неопределенно-унылы, а сердце ноет. К чему, думаешь, вся эта красота, если она так равнодушна к тебе и вот уже два с лишним столетия кичится тем, что расцвела на гиблой северной почве.
Много ликов у города, и самый ужасный - ночной, с храпом выпускающий из легких ядовитый гнилой воздух. Тогда мерещится, что где-то внутри этого каменного миража открываются щели в болотный ад, и ползут оттуда, поднимаясь к звездам, спутанные нити туманов.
"Оборотень", - шептались о городе со дня основания; винили иноземцев в том, что порчу навели; свидетельствовали, будто бы знаменитый Растрелли знался со злыми духами и по ночам творил заклинания над фундаментами своих дворцов, дабы обессмертить последние.
Но догадки темных и ленивых умов, равно как и умов великих, не в состоянии объяснить тайну властного влияния города на сменяющие друг друга поколения его жителей - от обывателей до гениев. Нигде, как тут, не обострены в человеке до степени болезненной чувство раздавленности и противоположное ему сознание огромной своей ценности. Тут нищий - символ нищеты, а повелитель сродни богам. Тут наяву рождаются странные видения: зловещие старухи умирают нехорошей смертью; блеклые красавицы норовят обернуться химерами; молодые честолюбцы, чистя волосяной щеткой единственную пару брюк, со сладострастным упорством грезят о власти над миром; и даже, случается, мертвый император скачет на лошади по смятенным улицам.
Непонятный город… Не разгадать его тайну. И день за днем чертит магический круг тень от золотой иглы, оставляя прошлому бесстрастие и покой, настоящему - мечты, будущему - неясность…
Гермес вместе с кариатидой прошел вдоль черных окон дворца, с усилием перепорхнул через ворота и приземлился у маленькой двери в стене. Затем они стали спускаться по лестнице вниз, в гулкий холодный подвал.
"Пытать будут", - поняла Капиталина и решила поголосить, но голос пропал.