Овидько отворил тяжелую, скрипучую дверь. Скупой свет проникал в мельницу откуда-то сверху. Видимо, через дыры в крыше. Прислоненные к стене, стояли жернова. Черный паук ткал густую паутину. Старая седая крыса удивленно уставилась на нас, пошевелила усами и исчезла.
- Веселое, однако, местечко, - сказал кареглазый матрос Игорь Личинкин. - Ну, прямо "Тайна старой мельницы", как в кино.
- В кино-о? - протянул маленький и юркий Лаптий. - Нет, брат, это тебе не кино… - не преминул он ввернуть свою любимую поговорку.
Попадал ли снаряд "Железнякова" в цель, Лаптий говаривал, обращаясь, очевидно, к немцам: "Это вам не кино". Разрывался ли немецкий снаряд поблизости от корабля и осколки его разлетались веером по палубе, он говорил матросам: "Эй, братки, голову пригните, а то снесет. Это вам не кино".
И тут, хозяйственно оглядев заброшенную мельницу, он повторил:
- Н-да-а. Это вам не кино…
- Личинкин и Лаптий, - позвал Володя, - отправляйтесь.
Матросы молодцевато подтянулись и, откозыряв командиру, вышли из мельницы. Пояснений им не требовалось, они отлично знали, чего хочет от них начальник.
Выглянув через мгновение в узкое оконце, пробитое в бревенчатой стене, я уже не увидел матросов, только что перешагнувших за порог. Они словно сквозь землю провалились.
Мудряк налаживал рацию. Овидько стал на охрану поста корректировщиков. Согнувшись в три погибели, он укрылся в густой заросли кустарника, и Гуцайт был уверен, что ни одному фашисту не удастся подобраться к нам незамеченным.
Прошло полчаса, час. Время тянулось медленно.
- Так бывает всегда, - объяснил мне Володя, - когда уходят разведчики и остальным приходится ждать их возвращения.
Вокруг все застыло: лист не шевельнется, трава не шелохнется; облака в небе неподвижны, и шлях пустынен, словно вымер, и удивительным кажется, что так близко от передовой стоит подобная тишина.
Но вот дрогнул куст, затрепетал другой. Откуда-то, словно из-под земли, вынырнул Овидько со своим автоматом. Он сразу же успокоенно кивнул головой. Я понял: разведчики возвращаются.
Матросы, запыхавшись, вошли в мельницу.
- В крайней хате, товарищ начальник, немецкий штаб, - докладывал Личинкин Володе. - Думаю, штаб дивизии, не меньше. Офицеры дрыхнут под вязами. Сундуки стоят со всякой канцелярией. Рация. Нам мальчонка один все показал. Скажи пожалуйста! Клоп, от земли не видать, а все знает! "Мы, - говорит, - фрицам спуску не даем. Мы ихним автомобилям шины гвоздем прокалываем".
- В которой хате штаб? - переспросил Володя.
Личинкин показал, начертив расположение деревни.
- Отлично, - сказал Гуцайт и, повернувшись к радисту, приказал: - Дайте знать на корабль.
- Есть!
Личинкин и Лаптий продолжали рассказ: немцы перерезали в деревне всех гусей и кур, готовят пиршество - ждут генерала.
- Ну, что же, подоспеет вовремя, как раз и угостим, - засмеялся младший лейтенант. - Как у вас? - спросил он радиста.
- Беда, товарищ начальник, - ответил расстроенный матрос. - Связался было, ответили уже, да ничего не успел передать - рация отказала.
- Исправляйте.
Матрос принялся возиться с передатчиком. Но рация упорно молчала. Такая досада: привалила удача - можно накрыть и уничтожить большой фашистский штаб, - и вдруг из-за неисправности рации все может сорваться!
Мудряк побагровел. Он, казалось, готов был с головой влезть в рацию. Но как он ни бился, она упорно молчала. Я стал ему помогать, но безуспешно. Неисправность, видно, была серьезная.
Тогда Володя Гуцайт выбрал веселого коренастого матроса:
- Чумак, пойдете на корабль пешком.
- Есть идти на корабль! - гаркнул матрос.
- Тише ты! - пробасил Овидько, заглянув в окно. - Ишь горластый, что петух! Немцы услышат.
Чумак вышел из мельницы и исчез в густом кустарнике.
Через полтора часа он поднялся на борт "Железнякова".
Первый же залп монитора накрыл хату, в которой помещался гитлеровский штаб.
- Это вам не кино! - радостно воскликнул Лаптий, когда над тополями взлетели обломки досок, комья земли, бревна, а затем и сами деревья, вырванные с корнями, закрутились в воздухе, словно подхваченные внезапным вихрем.
В бинокль было ясно видно, какая поднялась в селе суматоха. За околицу на бешеном ходу вылетели мотоциклисты. Несколько зениток принялись ожесточенно бить в небо. Нагруженная солдатами трехтонка выехала в степь и, ковыляя на кочках, понеслась в сторону от села. В какие-нибудь три минуты машина была уже у мельницы.
- Неужели открыты? - спросил я Володю.
Из кабины остановившейся машины выскочил шофер, торопливо поднял капот и принялся рыться в моторе.
- Просто поломка, - успокоил меня Гуцайт.
Но мотоциклисты веером окружали мельницу.
Второй залп "Железнякова" снова накрыл штаб, разметав по сторонам повозки, сундуки, автомашины. Паника в селе усилилась. Зенитки вдруг прекратили стрельбу.
- Сообразили, видать, что не бомбежка! - сказал Володя.
Откуда-то взмыли вверх "мессершмитты".
Полетели отыскивать корабль… Несколько мотоциклистов, оставив машины, пошли к мельнице, держа наготове автоматы.
- Они не знают еще, что мы здесь, но хотят занять мельницу, - скороговоркой сказал Володя. - Вот влипли-то! И зачем я тебя, черта, взял?
Я отмахнулся.
Отступать было некуда. Мотоциклы тарахтели вокруг.
Володя шепотом отдавал приказания. Сердце мое колотилось. Я понял, что наступает решительный момент. Корректировочный пост Гуцайта, двадцать восемь раз благополучно ускользавший от гитлеровцев, на двадцать девятый раз, кажется, попался.
Овидько стал за дверью.
- Если кто войдет, - сказал Володя, - убрать без шума. Понял?
Овидько кивнул головой. Минуты текли томительно. Послышались тяжелые шаги. Сколько солдат приближалось к мельнице? Один?.. Два?.. Три? По-видимому, двое. Хрустели ветки, шуршала трава. Все ближе, ближе… Вот, скрипнув, приотворилась дверь. Просунулась голова в рогатой каске. Немец, ничего не разглядев в темноте, набрался храбрости и вошел. Овидько ринулся вперед. Послышался короткий глухой удар, и немец неподвижно распростерся на истлевших бревнах. Дверь снова скрипнула, и еще одна каска так же осторожно, с опаской просунулась в щель. Немец заглянул в помещение, осторожно переступил порог. Вдруг он наткнулся на лежащего солдата, наклонился над ним… Удар, такой же короткий и глухой, сдавленный вскрик - и второй гитлеровец свалился ничком на пол…
…Кто-то кричит по-немецки, вызывая застрявших на мельнице солдат. Окрик повторяется настойчивей и громче… Овидько чуть приоткрыл дверь, отцепил от пояса гранату. Мельница окружена. Широко распахнув дверь, Овидько кидает гранату в приближающихся фашистов. Взрыв, крики. Пули щелкают над нашими головами. Мы кидаемся на пол. Отстреливаемся. Немецкая граната разрывается под самой дверью.
- Все целы? - оглядывает нас Володя. - Все…
"Но надолго ли?" - думаю я.
Теперь уже несколько гранат летят в мельничные стены. Оглушительный грохот. Дым заполняет все помещение, заставляет мучительно кашлять. У порога вздымается пламя. Мельницу подожгли!
- Эх, братцы! - поднимается Овидько. - Помирать, так с музыкой.
Он хочет ринуться наружу.
- Назад! - остановил Гуцайт матроса.
И как раз в это мгновение в полу вдруг приподнялся квадратный лючок. Как только мы не заметили его раньше? Из люка высунулась голова мальчишки, белобрысая, с задорным хохолком. Мальчуган торопливо бормочет:
- Я Николка, пионер здешний. Скорей за мной, моряки. Я выведу вас. Вы меня не пужайтесь только.