Иван Иванович задумчиво покачал головой, подтверждая важность сказанного.
- Здесь, в этих условиях, когда поголовье почти соответствует пределу численности животных, выпас почти искусство… У нас часто говорят о разных делах и профессиях: почти искусство, или даже искусство… Однако о работе наших пастухов так сказать вполне можно. Поясню… У нас сейчас в оленеводстве занято всего сорок четыре человека. Вы только представьте себе - девять тысяч оленей в хозяйстве, которых содержат всего сорок четыре человека. Здесь специалисты всех рангов, начиная от работницы чума, кончая мной. Всего пять бригад. Все бригады укомплектованы людьми, которые знают каждый камень в этой местности. Всего пять бригад, пять маршрутов. По каждому бригадир ведет свое стадо. В основном бригадиры уже по многу лет водят стада по одним и тем же маршрутам - дело знают. Я уже говорил, что для них год делится даже не на недели, а на более мелкие отрезки времени, и все они разные… Теперь возьмите состав наших стад. Направление у нас "плодовое" - рассчитанное на получение большого количества новых животных. Мы поэтому и маточную часть держим большую - больше половины всего поголовья. На транспорт у нас идет очень мало оленей - это личные олени… Государственных мало. В них и необходимости острой для совхоза нет. На откорм также держим немного. Теперь, когда у нас будет племенное хозяйство, на откорм будем оставлять только для себя. Только для того, чтобы самим иметь мяса досыта. Без мяса и пастух работать не может, и вообще для чукчей мясо - основная еда… Остается кроме важенок и нетелей некоторая часть молодых животных, которые идут на ремонт той же "плодовой" части и на продажу, на племя… А эта "плодовая" часть - матки - очень нежные существа. Матки то стельные ходят, то с телятами, которых кормят, то в охоте перед гоном, то еще в каком-либо состоянии… Их пасти - не то что содержать нагульную скотину, скажем кастратов на мясо. Матки капризные, они требуют то того, то другого. Положим, руководитель бригады и старшие пастухи хорошо знают свои угодья и четко все рассчитывают наперед. А погода? Ее не закажешь. Если ты на этом месте в прошлом году при прошлогодней погоде мог так пасти стадо, то в этом году при другой погоде его надо пасти иначе. И надо все время следить, чтобы пастбища не вытравлялись. Перетрава - все равно что собственный дом поджечь… А эпизоотии?
Над нами как рука дьявола висит то одна, то другая опасность - то копытки боишься, то бруцеллёза, то еще какой-то чертовой болячки. День и ночь забота…
Так вот о пастухах. Тут одного знания мало. Они часто интуитивно действуют, направляя стада, предугадывая события. Они и объяснить этого часто не могут, почему решили обходить какой-нибудь хребет справа, а не слева и почему не ошиблись в решении… Это уже искусство…
При этом посмотрите, какие показатели у них. И не один год, а постоянные показатели. Вот, например, яловость. В других местах - истинный бич. Пропустует какая-то часть маток неожиданно - для хозяйства прямой убыток. А у нас - не более четырех процентов. В нашем хозяйстве каждые девяносто шесть важенок из сотни приносят телят. Из каждых ста телят сохраняется девяносто восемь. Из каждых ста взрослых животных также только два пропадает в течение года. Я бы выразился - не остаются в живых. Чтобы пропадали безвестно - редкое явление. Положим, может оленя волк задрать - все равно мясо идет в дело. Могут, наконец, заболеть или искалечиться оленчики - все равно мясо и шкуры не пропадут.
В других местах есть в графе утрат оленей такая: пропали без вести. Есть, да вы не хуже нас знаете, это разные графы - пали от болезней, потравлены хищниками и так далее. Так, "пропадают" без вести тогда, когда пастух не может назвать причину пропажи.
У нас такого не бывает. У нас то положительно, что пастбища компактны - гористое место… Однако все равно - чтобы так пасти оленей, надо быть гроссмейстером в своем деле.
Тут, пожалуй, не помогут никакие землеустроительные экспедиции или курсы по усовершенствованию мастерства.
- Правильно. - вмешался Вантулян. - На курсах что тебе про наши места скажут? Это все наши родители думали: где сколько оленей можно держать, где и когда надо ходить и сколько времени стадо пасти на одном месте… Мы только от них все знаем. Правда, стали оленей теперь лечить - очень хорошо. Совсем хорошо - стали от овода опрыскивать и уколы им делать, чтобы личинки не разводились. Это очень хорошо. За это - спасибо. Все же если бы наши родители плохо здесь оленей содержали, то нам бы такой жизни не видеть…
- Правильно, - подтвердил Анатолий Арсентьевич… - Однако наломался за день, пожалуй, отдыхать надо…
- Иван Иванович, а вы давно здесь живете?
- Всегда… Пойдем лучше в другую комнату поговорим, а то спать мешаем.
Ваня - вездеходчик. Василий Корженков - тракторист и старушка Вевак мирно сопели в своих мешках. Печь прогорела, и угли светились в открытой дверце, излучая ровный бордовый свет. Свеча догорела, закапав подсвечник-бутылку восковыми слезами и покрыв ее сосульками. Свет зажигать не хотелось…
Мы вытащили сигареты.
- Закурите, Иван Иванович?
- Не курю, - мотнул головой старик. - Хорошо, когда тебя слушают. Самому про себя скучно бывает все вспоминать. Одному плохо о старом думать…
- Сейчас вспоминаю - даже трудно поверить, что такое могло быть… У нас кончили колхозы устраивать в 1932 году. Я тогда первый раз женат был. Жену Кутавнаут звали. Давно умерла…
Здесь авторы позволят себе взять короткий тайм-аут и вставить несколько слов о себе. Эту книгу авторы начали писать прямо в Ачайваямской тундре. Практически это делалось так: один пишет, а другой расспрашивает окружающих. Иногда расспрашивал тот, кто и писал, когда авторы работали каждый со своим "информатором" - так этнографы официально называют людей, которые что-либо рассказывают.
Случается и так, что приходится много слушать и ничего сразу не писать. Любой человек говорит сбивчивее и хуже, когда перед ним садится протоколист. В этом случае нужно все запоминать буквально и затем просиживать часами за бумагой, когда рассказчика уже нет. Всех приемов этнографического дознания не перечислить. Работа этнографа напоминает работу следователя, с той разницей, что этнограф всегда работает с друзьями, обладающими законной свободой посвящать или нет чужих в наследие предков. Постигать и описывать любые особенности национальной культуры позволительно только с полного согласия тех, кому она принадлежит.
Авторы этой книги поставили непременным условием повествования строгую документальность. Точное описание действительности должно по замыслу быть не только в самом изложении фактов, но и в форме их изложения. Однако от второго условия мы отказались. Если бы читатель получил стенограмму наших бесед, то он, бесспорно, заскучал бы над кучей бесконечных коротких и длинных вопросов и ответов, реплик, вставных новелл, обсуждений и всего прочего.
Вот пример прерванного разговора с Вантуляном Иваном Ивановичем:
- Сейчас вспоминаю - даже трудно поверить, что такое могло быть… У нас кончили колхозы устраивать в 1932 году. Я тогда первый раз женат был. Жену мою Кутавнаут звали. Давно умерла…
Вопросы следовали такие:
- Иван Иванович, а первую жену откуда брали?
Начинался рассказ, откуда была взята первая жена, и следовал вопрос* для чего нам это надо знать. Мы объясняли ему. Тогда Иван Иванович подробно рассказывал, чем руководствовался его отец, когда выбирал ему жену. Мы в свою очередь составляли подробные генеалогии Ивана Ивановича и его жены Кутавнаут.
Задавался и вопрос, к этой проблеме не относящийся, но для этнографа необходимый:
- Наверно, за жену много оленей отдали?
Иван Иванович вспоминал о сватовстве и калыме и о том, как отрабатывал за жену у будущего тестя.
Только он перешел было к 1932 году, как мы ему снова задали вопрос о том, как приняли молодую, когда он привел ее в ярангу родителей, - форма поведения родителей мужа по отношению к невестке бывает всегда традиционна, и по ней можно многое реконструировать из истории общественных отношений.
И так длилось до тех пор, пока не были выяснены все вопросы…
Тогда разговор затянулся почти на всю ночь. Записать рассказ Ивана Ивановича удалось почти под утро. Позже эту запись показали Ивану Ивановичу и невинно спросили:
- Нет ли чего пропущенного?
Иван Иванович ревниво прочитал ее и нашел много недосказанного и не совсем правильно понятого. Последовали совместное разбирательство, уточнения, справки и дополнения.
Иван Иванович, наконец, сказал:
- Пускай останется так. Можно еще много написать, однако пусть так и будет.
Запись при этом приобрела форму изложения событий от третьего лица, и Иван Иванович поставил словесную печать под документом. Он приводится в утвержденном виде.
Отец Вантуляна, чаучу (оленный человек) Ахалькут, кроме Вантуляна имел еще старшего сына Кояна и дочь Айнат.
Дочь Айнат была замужем за сиротой Кайматке, сыном небогатого чаучу, после которого осталось всего оленей десятка два. Кайматке посватался к Айнат. Он поработал в стаде будущего тестя год и остался насовсем. Так решил чаучу Ахалькут. Кайматке сам хотел того же. С его двумя десятками оленей самостоятельно не проживешь. Все равно нужно к кому-нибудь присоединяться.
Старший сын Коян также жил с отцом. У него было четверо детей и две жены. На одной его женили, когда он был еще мальчиком, а на второй - когда умер его старший брат, первый сын чаучу Ахалькута. С ней к Кояну пришли еще двое ребятишек.
Зима в тот год была теплая. Стадо Ахалькута зимой ходило между речками Ачиханьваям и Апука.