На туземный съезд делегаты приехали вместе с семьями.
В собачьих гонках участвовали три упряжки, по тринадцати собак в каждой. Когда они мчались по льду реки, издали казалось, будто на огромном белом пространстве извиваются три черные змейки. Победителем на этот раз оказался наш чиревский гиляк. Ему присудили первый приз. При огромной массе собравшихся победителю вручили столярный инструмент, новенький, отливавший золотом примус, кастрюли и прочие принадлежности хозяйственного обихода.
После лыжного состязания на короткую дистанцию, в котором участвовали два орочона и два тунгуса, спортивный праздник, данный в честь съезда, закончился.
Представитель культбазы сказал несколько напутственных слов отъезжающим делегатам, те быстро простились со всеми и стали седлать и запрягать своих оленей и собак, усаживать семьи, и через несколько минут берег подле культбазы, несколько минут назад кишевший людьми, опустел.
Часть тунгусов и орочонов, повидимому кочевых, запрягли своих оленей и выехали на противоположный берег Тыми, расположили там свои палатки, затопили железные печки, и вскоре в их жилище стало так тепло, что малыши-тунгусята ползали совершенно голыми, точно дело происходило в квартире с паровым отоплением.
У тунгусов я оказался случайно. Завезли меня к ним чиревские делегаты на туземный съезд, когда мы возвращались назад к своему стойбищу. Пробыли мы у них недолго, и единственное, что я запомнил, об этом народе, - их несомненная чистоплотность (по сравнению с гиляками) и гостеприимство.
Тунгуска, увидав на мне рваные торбазы, предложила снять их и тотчас же починила.
Сегодня выезжаем в Чирево, с которым я за это время сжился и скучаю по этому глухому, нигде на картах не отмеченному стойбищу и по двум десяткам моих славных учеников.
День моего возвращения в Чирево был днем обоюдной радости - моих учеников и моей. Во время моего отсутствия несколько раз наезжали адатымовские комсомольцы и проводили уроки с учениками, успевшими привыкнуть к школе и тяготившимися вынужденным бездельем.
Офть - мой ученик и одновременно верный помощник во всех житейских делах, он же сторож школы - был особенно доволен моим возвращением и в тот же вечер по-своему ознаменовал мой приезд.
Он отщепил от полена тонкую дощечку, придал ей форму продолговатой лопатки, проделал дырочки, через них протянул нитки и, приткнув это сооружение к губам, стал извлекать звуки. Ручка лопатки находилась против полураскрытых губ, он дергал нитку, регулировал ее губами, и получались какие-то звуки, очевидно составляющие гиляцкую мелодию.
Как называется у туземцев такого рода музыкальный инструмент, узнать мне не удалось, но благодаря Офтю отныне знаю, что какой-то инструмент у гиляков все же существует.
Свою игру на дощечке с ниткой Офть прерывает песнопением. Только что он спел несколько японских песен, выученных им в те годы, когда японцы, захватив Сахалин, хозяйничали на нем. Я спросил его, не знает ли он гиляцкой песни. Офть в ответ на мою просьбу немедленно спел гиляцкую песенку, но перевести ее не мог. Песенка короче воробьиного носа, я записал ее, как мог, но ни одного слова ни общего содержания ее не знаю.
Вот моя запись:
Ы - ын га - а - ай, ы - ын - гы - фо - о - ой
Тэ - эвхи я лунд а мехланг я лунд
Тим тирих ягненд хем
Неть каашкай ягненд.
Мелодия несложной этой песенки запомнилась мне так хорошо, что пройдут года, а я сумею спеть ее вероятно безошибочно.
На другой день после приезда занятия возобновились и пошли бесперебойно, так что через день всем показалось, будто перерыва не было. Азбуку знали хорошо, даже по складам гиляки начинали читать достаточно быстро и свободно.
Преподавать политграмоту, вернее читать популярные лекции о том, что представляет собою советский строй и каковы его задачи, теперь было значительно легче, чем в первые дни моего пребывания в Чирево.
Прошло с тех пор всего около двух месяцев, но работа над сырым материалом, каким были мои нынешние ученики, дала чудесные результаты. Они узнали много такого, о чем не имели недавно ни малейшего представления, узнали о жизни, существующей за пределами острова, где обитают они, где прожили свой век их отцы и деды, и у многих из этих ребят появилась затаенная, но вполне осуществимая мечта - поехать туда, где живет и учится теперь гиляк Чурка, на далекий, неведомый, необыкновенно интересный материк. Кроме того за полсотни дней они научились читать, писать и считать. Это немалое для гиляков достижение. Но сейчас над занятиями нависла угроза.
Зима приближается к концу. Дает себя знать апрель. Лед на реках начинает сдавать, ходить и ездить но нему становится с каждым днем опасней. Между тем значительное большинство моих учеников приходят из соседних с Чирево стойбищ - Плюво, Потово и других. Оттого, что лед стал сдавать, сегодня на вечерних занятиях учеников было немного. Мне сказали, что через несколько щей занятия станут по этой же причине невозможными и надолго.
Старая гилячка
При таком положении вещей мне придется много времени сидеть в Чирево сложа руки. И вот возникла мысль об отъезде. Скучно и незачем зря сидеть в стойбище, а тут еще каждый день уменьшает количество занимающихся, каждый день приносит вести о том, что лед становится ненадежным и вскоре начнется разлив Тыми.
Я решил уехать в Александровск.
Сегодня столковался с адатымовскими комсомольцами, чтоб продолжили начатое мной дело, занимались с чиревскими гиляками. Среди моих учеников есть удивительно способные люди. Один из них, например, за восемь дней занятий научился писать и не только усвоил азбуку, но еще научился читать по складам.
Весть о моем отъезде облетела все стойбище. Я ходил из юрты в юрту, прощался с туземцами и всюду встречал на редкость радушный прием. Некоторые пытались даже выражать нечто в роде сожаления по поводу моего отъезда, и все стремились получше меня угостить.
На низкие кругленькие столики, с которых обычно едят гиляки, мамки ставили все лучшие блюда, имевшиеся в юрте. Мучные лепешки, вареная и сырая рыба, вяленая юкола, нерпий жир, собачье мясо, чай и кое-где картошка предлагались мне в каждой семье, и приходилось поневоле, чтобы не нарушить законов гостеприимства, всюду чего-нибудь отведать и выпить, так что вскоре живот мой натянулся словно барабан.
В одной из юрт моего хорошего знакомого, гиляка Кимчика, никого не оказалось. Юрта пустовала, ветер разгуливал по ней. Соседи сообщили мне, что Кимчик вместе с семьей поселился в юрте своего знакомого, находящейся неподалеку. Позже выяснилась причина этого переселения.
Несколько времени тому назад Кимчик с семьей поехал на собаках в гости, куда-то далеко от Чирево, и пробыл в чужом стойбище несколько дней. Возвратившись назад, он переехал на жительство к одному из соседей, объявив, что у себя в юрте он поселиться не может. Причина, которую выдвинул Кимчик, подействовала на некоторых гиляков ошеломляюще. Он сказал:
- Моей юрте жить не могу. Моей юрте, однако, чорт живет.
Чертей гиляки боятся, и соседу, в жилище которого вторгся чорт, они всегда охотно дадут убежище.
Я хорошо знал, что Кимчик - хитрый гиляк, и сразу понял, для чего ему понадобился чорт. Вернувшись из гостей домой, ему просто не хотелось возвращаться в холодную юрту; ехать же в тайгу, рубить деревья и везти их в стойбище ему просто не хотелось. Кимчик очень ленив для этого, особенно после нескольких дней безделья, проведенных в гостях.
Другие гиляки, которым я высказал свое соображение по поводу кимчиковской хитрости, смеясь, подтвердили мое предположение.
Кстати насчет чорта.
У гиляков существует сказка, в которой он, чорт, является главным действующим лицом. Эту сказку рассказал мне один из пожилых моих учеников. Сказка несложная, передаю ее, как слышал и записал.