Через сто лет после запрета Мангазейского морского хода ледовому мореплаванию был нанесен еше один удар: Петр I, стремясь ускорить строительство крупных военных кораблей, запретил строить лодьи. кочи и другие поморские суда. Ослушников он повелел "ссылать на каторгу, а суды их изрубить".
Поморы никогда не могли примириться с этими указами. Они вели контрабандную торговлю с Сибирью, нелегально строили большие и малые суда, приспособленные для плавания во льдах. Но без поддержки государства освоение, дальнейшее развитие Северного морского пути стало невозможным. На побережье Ледовитого океана словно опустилась долгая, длившаяся веками полярная ночь. Это отразилось и на судьбе Аляски: постоянной, сколько–нибудь надежной связи с далекой провинцией не было, потому с такой легкостью сто лет назад, в 1867 году, царское правительство и уступило ее американцам.
3
О путешествии на своем судне по древнему пути поморов от Архангельска до Мангазеи мы впервые заговорили с Буториным лет семь–восемь назад. А познакомился я с этим замечательным человеком еще раньше, в 1952 году, на Диксоне. Я приехал туда после окончания Литературного института имени Горького, работал в редакции газеты "Полярная звезда".
Буторин родился и вырос на берегу Белого моря в старинном поморском селе Долгощелье. Около сорока лет занимался зверобойным и пушным промыслом, плавал гарпунером и матросом на шхунах, годами жил на зимовьях. Никакая пурга не помешает ему проехать на собачьей упряжке многие километры по незнакомой местности. Охота всегда была для него сугубо будничным делом, нелегким трудом. Не раз ему приходилось, например, вытаскивать одному из воды пятидесятипудо–вук> тушу убитого моржа, помощниками в таких случаях служили собаки, примитивный ворот и даже штормовая волна.
Много историй из своей жизни, забавных и страшных, рассказал мне Буторин на Диксоне и позднее в Архангельске. Вот одна из них.
Он зимовал с женой на острове Расторгуева в Карском море, промышлял песца. Однажды, проверяя капканы километрах в десяти от дома, заметил, что под влиянием ветра и течения часть берегового припая - целое ледяное поле - оторвалась и ушла в море. "На кромке может появиться нерпа", - подумал он, глядя на темно–фиолетовую полосу воды.
От берега до вновь образовавшейся ледяной кромки было километра два. Собаки быстро понеслись по ровному насту. Остановив упряжку, он взял винтовку и, не дойдя до кромки, увидел в воде, метрах в пятнадцати, усатую морду лахтака - морского зайца. Это самый крупный вид тюленя, о лучшей добыче Буторин и не мечтал. Почти не целясь, выстрелил. Лахтак всплыл. Гарпуна не было, но возле полуразвалившегося домика, неизвестно кем и когда построенного в этой части острова, валялась старая лодчонка, душегубка, как ее называют охотники, которую Буторин захватил собой. Оставив винтовку на нартах и сбросив малицу, спустил душегубку на воду. Под его тяжестью душегубка опустилась так, что борта возвышались над водоой всего на несколько сантиметров.
Осторожно работая веслом, он подплыл к лахтаКу прорезал отверстие в одном из ластов, приладил верев ку и медленно начал буксировать двадцатипудовую тушу к ледяной кромке.
Короткий осенний день кончался, сгущались сумерки. Лахтак, видимо, только оглушенный пулей, неожиданно начал отчаянно биться, нырнул. Душегубка перевернулась.
Подплыв к кромке, Буторин попытался выбраться на лед, но не смог: онемевшие пальцы скользили по гладкой ледяной стене припая, покрытого сверху слоем мокрого снега. Силы быстро таяли, меховая куртка ледя–ными тисками сдавила грудь.
"Конец", - тоскливо подумал он.
Мысль о беременной жене, оставшейся на зимовке, заставила еще яростнее кинуться на отвесную стену - безуспешно.
Собаки! Может быть, они выручат? Это была последняя надежда.
Он поплыл вдоль кромки, поравнялся с упряжкой и, выбросив могучее тело наполовину из воды, увидел совсем–близко конец длинного ремня, привязанного к ощейнику вожака. После нескольких отчаянных попыток ему удалось наконец ухватиться за ремень. Собаки кинулись было к нему но, повинуясь окрику и словно сообразив, что от них требуется, отбежали, дружно уперлись лапами в снег, помогая хозяину вылезти из воды.
Сбросив с себя одежду, он накинул малицу и во весь дух погнал упряжку к домику, развел огонь, обсушился и как ни в чем не бывало вернулся на зимовье. Манефа Ивановна узнала об этом случае много месяцев спустя.
Арктика для Буторина - родной дом. Среди льдов он чувствует себя увереннее, чем в большом городе.
- Ходи по улицам да оглядывайся, не то налетит сзади машина, сшибет. В море куда спокойнее, все на виду.
С ним я был готов идти не то что в Мангазею - на Северный полюс, в Арктику, куда угодно. В ноябре 1966 года ему исполнилось 55 лет. Он вышел на пенсию, и мы решили твердо - весной отправимся в путь. Но снарядить даже такую маленькую экспедицию за свой счет было нелегко.
Двести лет назад Ломоносов писал о подготовке к ледовому плаванию:
"Приготовляясь к сему важному предприятию, должно рассуждать четыре главных вещи особливо:
1) суда, 2) людей, 3) запас, 4) инструмент".
Судно у нас было. Буторин обнаружил на берегу Двины списанный морской карбас, приобрел его за пять рублей как дрова и доставил к своему дому. - Лучшего корпуса нам не найти, - заверял он меня, - как раз то, что нам надо. Корма разворочена - трактор наехал, но за восемь лет ни одна заклепка не отлетела. Судно сработано со знанием дела. Главное- конструкция наша, поморская. Осадка небольшая. Доски прочные - ель. Шпангоуты дубовые. Даже в шторм эти карбасы очень устойчивы. Мне приходилось работать с ними. С тонной груза, с подвесным мотором "ЛММ‑6" они при сильном ветре ходили как черти. Установим стационарный двигатель, а подвесной будет в запасе, на всякий случай. Нам посчастливилось. Эти карбасы построены по заказу тралового флота. Старики шили, опытные мастера…
За зиму Буторин отремонтировал карбас, поставил новый киль. Однажды вечером пришел ко мне, шумно и весело объявил:
- Знаешь, какие у нас будут паруса? Алые! Как огонь. Приобрел списанную парусину со спасательных шлюпок. А им положено иметь красные паруса.
- Это прекрасно, Дмитрий Андреевич! - несказанно обрадовался я.
Итак, есть корпус судна. Экипаж подобран давным–давно. Запас? Буторин сказал, что его жена насушила мешок сухарей. У нас будут сети разных калибров, капроновый невод, боевая винтовка и "Белка" (верхний ствол - малокалиберная винтовка, нижний - ружье), проживем. Необходимые инструменты у Буторина имеются, если еще что понадобится - найдем в пути, на полярных станциях, в портах.
Когда до ледохода оставались считанные дни, Бу–торин сказал мне, что наше путешествие не состоится, если нам не помогут привести в порядок приобретенный им дряхлый мотор "Л-12". Я его успокоил:
- Говори, что надо сделать. Нам поможет мой сосед, электрик "Главархангельскстроя" Степан Никулин. Это - "месс–менд".
- Потолкуй с ним сегодня же. Мотор собран из утильсырья. Нет вала, надо выточить, это главное. И запасной вал нужен, вдруг полетит… Ладно, обойдемся пока одним. Чертеж завтра принесу. До зарезу нужен хоть один запасной винт, постарайся раздобыть. Навигационные морские карты от Белого моря до устья Енисея сможешь достать?
- Попробую.
- Без них мы далеко не уйдем.
- Карты будут. Что еще?
- Разрешения на боевую винтовку и патроны, на рыбалку.
- Сколько нам надо патронов? Штук двадцать?
- Четыреста. На всякий случай. Будут предлагать охотничий карабин, не соглашайся. Это барахло. На белого медведя я лучше с дубиной пойду… Времени мало. Не выйдем за ледоходом - все пойдет прахом…
Да, задерживаться нам было нельзя. По берегам Пи–неги на многие километры тянутся штабеля леса. Скоро начнется молевой сплав древесины, устье реки покроют бонами, там запань, всякое судоходство прекратится до осени. Кроме того, если задержимся, обмелеют реки и озера на Канинском полуострове, и в пути нас не будет окружать весеннее очарование, к чему мы так стремились.
К Степану, моему соседу, приходят все кому не лень, с неисправными утюгами, телевизорами, радиолами, электроплитками, магнитофонами, радиоприемниками - он ремонтирует их играючи, почти не глядя. За работу не берет ни копейки. Если сам не может что–то сделать, сделают его многочисленные друзья.
Начал я ему рассказывать о наших затруднениях с мотором, он даже недослушал.
- Все ясно. Панькина, начальника нашего управления, знаешь? Зайдем завтра к нему, поговоришь, он даст команду. Чтобы рабочие не тайком что–то делали, а в открытую. Понял? Токаря у нас знаешь какие? Ювелиры. Я тебя утречком подниму…
По распоряжению начальника управления Строймеханизации "Главархангельскстроя" все наши заказы выполнялись в механических мастерских без задержки.
Вечером я пригласил некоторых своих друзей на "производственное совещание". Пришли писатели Евгений Коковин, Дмитрий Ушаков, журналисты из "Правды Севера".
Они верили, что эта поездка - всерьез, недоумевали, как опытный моряк, потомственный помор Дмитрии Андреевич Буторин решился на такой посудине выйти в Ледовитый океан.
- Как только выйдете в море, - сказал Ушаков, - вас начнет переворачивать вот так, - он показал рукой, как нас будет крутить, словно шар голубой.
Коковин сидел с безразличным видом, дымил папиросой.
- Карты даст мой племянник Валерий, - он повернулся ко мне. - Он теперь заместитель начальника морского пароходства. Если хочешь, давай завтра сходим к нему вместе на работу.
- Договорились, - ответил я.
Валерия Коковина я видел раза два, слышал, что он - один из лучших наших капитанов, награжден орденом Ленина.