31
Игорь входит в радиорубку и останавливается у двери. Вера Владимировна спит у станции, положив голову на стол. Игорь сразу вспоминает полутемную комнату, глазастую Аленку и долгий, бесконечно долгий поцелуй на лестнице. Как это он ни разу не вспомнил об этом всю ночь? А может быть, это было во сне? Мало ли что может человеку присниться. Постепенно оттаивает тело. Постепенно растет в душе добрая, теплая нежность к спящей женщине. Хочется подойти, поцеловать ее и сразу выбежать, оставив на столе радиограмму. Нет, это важное дело. Радиограмму надо отдать в руки.
- Вера Владимировна, - тихо зовет Игорь. - Вера...
Вера Владимировна поднимает голову.
- Это вы, Игорь Петрович? А я тут задремала чуть-чуть.
Игорь смотрит в ее глаза. Сон или не сон? Не понять...
- Как там наверху? Сняли уже?
- Сняли. Вот радиограмма. Передайте в пароходство.
- Давайте.
Вера Владимировна берет бланк, кладет его на стол и смотрит на Игоря. Какая-то загадочная улыбка бродит по ее лицу.
- Вы мне сейчас снились, - говорит Вера Владимировна. - Только вам было меньше лет. Такой - совсем ребенок еще. Хотелось вас взять на ручки и побаюкать. Смешно, да? Вы не обижаетесь?
- Нет, не обижаюсь, - говорит Игорь и смотрит на ее зовущие губы.
Сон или не сон? И вдруг он, помимо своей воли, опрашивает:
- Можно вас поцеловать?
- Конечно можно, милый, - говорит Вера Владимировна и сразу, схватившись руками за виски, вскрикивает: - Что я болтаю, сонная дура! Идите, Игорь Петрович. Идите. Зачем вам нужна старая баба? Идите отсюда. Не мешайте мне работать. И забудьте все. Ничего не было. Понятно?
Игорь пятится назад и выходит из рубки, не сказав ни слова. Вера Владимировна подвигает бланк так, чтобы он был лучше виден, и начинает выстукивать позывные диспетчерской. Лицо ее спокойно, и по щекам катятся слезы.
32
Неле слышит звонок и никак не может проснуться. А кто-то, стоящий за дверью, все звонит и звонит. Звонки длинные и нахальные. Все же пришлось проснуться и встать. Она надевает халат, не торопясь протирает лицо одеколоном и идет открывать дверь. Опершись на перила, стоит человек. На нем морская шинель и фуражка с эмблемой. Лицо румяное, с темными глазами, мясистым носом и красными, чуть вывороченными губами. К такому лицу очень пошли бы тоненькие негодяйские усики. Не хватает еще выпущенного из-под фуражки чуба. Вероятно, он умеет играть на гитаре.
- Вы Неле. Я вас сразу узнал, - говорит он и улыбается ей, как старой знакомой. Неле это не нравится.
- Не понимаю, чему вы радуетесь, - резко говорит она.
- Я всегда радуюсь, когда вижу красивого человека...
"Хорошо еще, что не сказал: красивую девочку".
- … и потом, я надеюсь увидеть сейчас своего друга. Васька, конечно, спит?
- Вы Александр?
- Ага. Август рассказывал про меня?
- Говорил кое-что. Пройдите.
Неле пропускает его в квартиру и закрывает дверь.
- Августа нет, - говорит она. - Он в море.
- Вот как? - Александр присвистнул. - Вызвали все-таки?
- Да, в первом часу. Какая-то авария, я толком не знаю. Так что встреча друзей не состоялась. Двумя пьяными в городе будет меньше.
- Васька мне говорил, что вы не любите пьяных. Напрасно. Они иногда хорошие.
- Что вы думаете делать дальше?
Александр пожимает плечами и достает из карманов две бутылки: ром и шампанское. Неле поджимает губы и ждет ответа.
- Оставлю эти драгоценности на память о моем визите и пойду восвояси. Ветер стих, и мы, вероятно, в обед уйдем. Очень жаль, что не застал Ваську. Пусть выпьет за мое здоровье.
Неле качает головой.
- Он обычно не принимает подарки. Тем более такие драгоценные. Выпейте это сами со своими приятелями.
- Ну, я не хочу как дурак бегать по городу с бутылками. Идея: я выпью стакан рому, а вы - бокал шампанского. Остальное выльем в раковину. Я пойду, а вы останетесь досматривать последний предутренний сон.
"Ему не так жаль, что он не увидел Августа, как жаль бутылок, - думает Неле. - Пусть пьет и убирается поскорее".
- Идите на кухню, - показывает Неле. - Там есть посуда и штопор. Вам дать что-нибудь поесть?
Александр покраснел и не смотрит на Неле. Он понял, что она хочет его оскорбить. Но за что?
- Может быть, у вас есть ванная? -спрашивает он. - Я больше люблю пить в ванной, чем на кухне.
Неле брезгливо морщится. ("Все-таки ему очень важно - выпить!")
- Ванная у нас служит для другой надобности, - говорит она. - Разденьтесь и посидите здесь несколько минут. Я пойду приготовлю вам стол.
- Я не собираюсь напрашиваться в гости. - Александр пытается проявить гордость, но почему-то очень хочется выпить с этой строптивой девицей.
- Мне лучше знать, как с вами обращаться, - говорит Неле, забирает бутылки и уходит в комнату.
33
Все тише становится ветер. С востока плывет дымчатый зимний рассвет. Все спокойно на "Нептуне". Мерно ухает машина в его глубоком металлическом чреве. Кроме вахты, все спят. Кое-кто нашел еще силы раздеться. Некоторые сняли резиновые куртки, ватники и сапоги. Некоторые свалились на койки в ватниках и в сапогах. Игорь разделся донага, но тратить дорогие минуты на распитие чаев не стал. Михаил Васильевич обошел судно, проверил, убрано ли все лишнее с палубы, выпил три стакана горячего чаю и только после этого пошел в каюту. С десяти часов он будет стоять вахту с третьим. Сейчас на мостике капитан и второй.
Каховский сидит на ракетном ящике, закрыв глаза. Возможно, он дремлет. Август Лееман ходит по мостику, заложив руки за спину, и следит за поведением "Аэгны". Уже почти совсем светло. Видно, как она болтается на буксире и зарывается носом в воду. Издали на ней все выглядит благополучно. Демидов только что передал, что у него вышло из строя рулевое управление: при ударе повреждено перо руля. Он пробовал работать машиной, чтобы увеличить ход, но шхуна сразу начинает уходить в сторону. Август заходит в рубку.
- Что? - спрашивает Каховский, не открывая глаз.
- Норма. Демидов спрашивал, нужно ли подрабатывать машиной. У него руль заклинило на правам борту. Я ответил, что не надо.
- Почему так ответили?
- Он будет тянуть нас вправо. Это мне ни к чему. Час выигрыша во времени теперь не так уж необходим. Во-вторых, пусть у него люди отдохнут. Они не железные.
Каховский открывает глаза.
- В прошлом году - вас еще не было - мы снимали у Гогланда с камней одного немца. Здоровый пароходище, на три тысячи тонн. Подошли мы к нему в двадцать два часа с минутами. Тоже шторм, снег. У берега уже припай был. Он плотно сидел. Имел две пробоины. Часов пять мы его дергали в одиночку. Потом подошли два военных буксира. В общем, сняли мы его в десять утра. Потом два часа откачивали из него воду и заделывали пробоины. Немцы к тому времени ползали, как мухи по стеклу. Ни один бруса поднять не мог... Вот такая картина. Четырнадцать часов никто из нашей верхней команды не сходил с палубы. Работали как черти. Это с одной стороны. А с другой стороны - попробуйте вы этого же самого матроса заставить отстоять лишних два часа на вахте при совершенно нормальной погоде. Он разноется, как молочница, и заявление в судовой комитет напишет, что его эксплуатируют.
- И правильно, - возражает Август. - Самая тяжелая работа - это лишняя работа.
- Бывают, знаете ли, соображения высшего порядка, - говорят Каковский. - Приходится заставлять человека делать работу, которая ему кажется лишней. А практически - она необходима... Есть такое ходячее выражение: распустить вожжи. Вам оно известно?
Август настораживается.
- А почему вы меня об этом спрашиваете?
Каховский поднимается с ракетного ящика, становится рядом с помощником и продолжает так, чтобы не слышал рулевой:
- В конце декабря Гулин уходит от нас в Ленинградскую контору. Вам уже двадцать восемь лет, дело вы знаете, кое-какой опыт у вас есть. Попробуйте подобрать вожжи. Только всерьез. Когда вы сегодня пришли на судно, от вас разило сивухой. Я это замечаю не первый раз. Все чаще вы возвращаетесь с берега усталый, в мрачном настроении. Это заставляет меня думать, что у вас там не все в порядке. Я не считаю, что вам нужна какая-то особая помощь. Вы человек сильный, справитесь сами. Но так больше продолжать нельзя. Иначе я вынужден буду оставить вас вторым и просить себе другого старшего.
- Учту.
- Вот и хорошо. Извините за вторжение в вашу личную жизнь. Впрочем, она ведь не совсем личная. Какой-то стороной ваша личная жизнь влияет и на меня, и на матросов, и на тех людей, ради которых мы работаем. Правильно?
- Верно. Не в лесу живу, конечно... Третий от нас тоже уходить собирается, я слыхал.
- Намерен.
Каховский идет к своему излюбленному месту, садится на ракетный ящик и говорит:
- К нашему делу надо иметь призвание. Тут романтика очень своеобразная. А ему пальмы подай, остров Целебес и ручную обезьянку в каюту. Без этих атрибутов он романтику моря не приемлет.
- Подрастет, образумится.
- Хорошо, если образумится. У него слабый характер. Каховский закрывает глаза.
Уже совсем рассвело. Сквозь серые облака размытым пятном просвечивает солнце. Август запахивает полушубок и идет наверх определять место.