Всего за 174.9 руб. Купить полную версию
Время "Ч"
Ощущение собственной земли, той, где родился, своей деревни, городка, улицы, на которой жил, стократ обостряется, делается пронзительным, когда находишься от этой земли далеко-далеко. Она обязательно начинает сниться по ночам – сиреневая, нежная.
И чувствуешь себя тогда легко, свободно, счастливо, вслушиваешься в знакомые крики птиц, в шебуршанье воробьев в пыльной тополевой листве, в шорохи ветра и медовый звон летней тишины, и почему-то тебе обязательно кажется, что ты совсем еще пацан босоногий, не познавший грамоты и школы, учительских наставлений, что всё ещё впереди. Но вот какая вещь: ты знаешь, что произойдёт дальше, и, пока ещё ничего не произошло, волен изменить ход событий, и готовишься к томительному, сладкому щемлению сердца, к первым страданиям и первой радости, к боли и высоким взлётам над землёй – ты готовишься жить.
Но потом неожиданно оказывается, что всё это сон, явь же совершенно другая, и становится неловко перед самим собой, перед тем, что так обманулся… С годами приходит жизненный опыт – когда стукнет лет тридцать, – и тогда вряд ли уже человек обманывается, он воспринимает всё безошибочно, без иллюзий и парения над землей – всё как есть.
Где-то недалеко ударил выстрел. Звук откатился в сторону, пробежался по глиняному ломью гор, вернулся, вывел Князева из сна. Он вздрогнул, некоторое время боролся с самим собой – не хотелось расставаться с тем, что видел, но хочется, не хочется – это дело десятое. Кроме этих "хочется" или "хотелось" есть вещь жёсткая, которую, необходимо выполнять неукоснительно: надо. Надо – это приказ.
Даже если подойдёт взводный лейтенант Негматов – вроде бы, просто так подсядет к ребятам, достанет пачку сигарет, пустит по кругу, потом скажет: "Ребята, одно опасное дело есть, требуются добровольцы… Надо…" – то это "надо" будет как приказ.
"Надо" – великое слово, Негматов не будет попусту пользоваться им.
Недавно ночью стряслась такая вот неурочная стрельба, грохнул один выстрел, другой, а потом оказалось, что в соседний кишлак пришли они. Они – это душманы. Князев к ним всегда в третьем лице обращается, как к чему-то неодушевленному, – неодушевленному, но опасному: душманы бывают вооружены так, как и регулярные части не вооружаются, – до зубов. В прямом смысле слова. И чего только у них нет! И гранатомёты, и автоматы, и пистолеты, у каждого за плечами да на поясе целый склад патронов. Если всё повытряхивать, сложить в кучу, то гора-не гора, а нечто очень приметное обязательно получится. Ещё любят из буров – старых английских винтовок– палить. И все норовят из-за угла да в спину садануть – лицом к лицу редко выходят, кишка у душманов насчёт этого тонка, хоть и обучали их американские инструкторы, натаскивали и так, и сяк, по системе "на выживание", а всё равно кишка тонка.
Ножи специальные изобрели. По виду, вроде бы, и не нож, а детская игрушка, фитюлька, на скорую руку сделанная, свиристелка с кнопочкой, а нажмёшь на эту кнопочку – внутри "свиристелки" сработает пружина, со слепящей скоростью выбьет длинную тяжёлую иглу либо лезвие. За пятьдесят метров игла попадает точно в сердце, вот ведь как. Встречались такие штучки Князеву, держал он их в руках, рассматривал – грубо, вроде бы, сделаны, но работают безотказно, человека прошивают насквозь, бесшумно, словно брус сливочного масла. Если игла, то и след не сразу найдешь, крови нет, на теле только маленькая точечка-укол, а человек – чаще всего афганский партиец, активист – мёртв.
Ещё душманы любят в кяризах – земляных колодцах – обитать, прятаться там, пережидать. Кяризов этих в Афганистане полно, без них летом высохнешь, в песок обратишься, потому что кяризы – это вода. Почва здесь рыжая, даже трава – и та рыжая, словно кудри у крашеной девчонки, скрипит ржаво на ветру, а подцепишь её сапогом – рассыпается, воду не держит, всё пропускает сквозь себя, реки пересыхают, уходят невесть куда, летуют в земной глуби, и добраться до них можно только через кяризы. Иногда они бывают очень глубокие – дна не разглядеть, тянутся цепочкой вдоль пересохших речных русел один за другим, с птичьей высоты похожие на аккуратные кротовьи норки.
Вылезет иной бородач в чёрной чалме из кяриза, обстреляет людей из автомата и снова, как крот, скрывается в тёмном своем убежище. А там поди его сыщи: один кяриз подземным ходом соединяется с другим, с третьим – и так на многие сотни километров: душманы в прямом смысле слова проваливаются сквозь землю.
Где-то снова грохнул выстрел, глухой, стиснутый, словно стреляли сквозь ватный халат, над палаткой что-то тонко пискнуло, звук вызвал невольный холодок: Князев хорошо знал, что означает такой писк. Притиснулся к сухому, пропахшему землёй и неведомой растительной горечью матрасу, будто в него набили чернобыльника, но чернобыльник здесь не водится, вздохнул сожалеюще – всё-таки сон оказался сном. Пошарил около себя, нащупал ремень, брюки, панаму.
– Стреляют, – донёсся шепоток с соседнего матраса. Там лежал Матвеенков, первогодок, недавно только во взвод прибыл.
– Слышу, что стреляют, – проговорил Князев недовольно, – на окраине бьют. – Приподнял голову – движение было настороженным, бесшумным. Послушал: не скрипнет ли что, не треснет ли сухая былка, сучок, не попадет ли под чужую ногу пустая консервная банка, не раздастся ли встревоженный голос часового: ночную тишь за полтора года службы Князев привык слушать, как врач больного. Тот каждый случайный хрип-сип берёт на заметку, так и Князев. Нет, вроде бы, всё в порядке, слышны только шаги часового, спокойные, мерные, и Князев тоже успокоился: часовой, если что, предупредит, поднимет по тревоге. Сказал:
– Спи давай, Матвеенков. А то утром ноги таскать не будешь.
Тот в ответ произнёс рассудительно-философским тоном:
– Рискованно!
– Нынче время такое, что риск, говорят, сопутствует даже королям. Спи.
Матвеенков натянул на голову простыню и согнул ноги в коленях, будто школяр.
А Князев подумал о себе, как о постороннем, с насмешкой: "Нервишки-то сдают. А может, и не сдают, может, просто устал?" Усмехнулся жёстко.
Он, например, никогда не думал, что к звукам пальбы можно так быстро привыкнуть, всегда считал: стрельба – это сплошная бессонница. Но уже ровно через четыре дня после приезда в Афганистан Князев спал спокойно – первая оторопь, вызванная неизвестностью, боязнью огня и боли, прошла, минула и вторая оторопь, и Князев после команды "Отбой" проваливался в бесцветно-тёмный сон, как в воду, слух сам процеживал все звуки, фильтровал их и заставлял загораться в мозгу сигналы тревоги, лишь тогда, когда стрельба подкатывала буквально к самому порогу. А так Князев под все эти многослойные "трах", "бух", "тра-ра-рах" спал, как под обычные бытовые звуки.
Но однажды Князев вскочил с матраса, ударился теменем об алюминиевый стояк, закрутил головой ошалело, не мог понять, что же его так мгновенно разбудило, заставило тревожно забиться сердце – вон как частит, даже в висках больно, в горле образовалась горячая пробка. Увидел в фиолетовой прозрачной темени палатки, что не только он один вскочил, другие ребята тоже поднялись, ошарашенные, прибитые какие-то. Ну будто на каждого из них грохнулась сорванная взрывом балка. Тут совсем рядом горласто, ликующе-звонко, радуясь тому, что может дать о себе знать, прокричал петух.
Вот что их разбудило – крик петуха. Голос жизни, от которого они отвыкли. Зато привыкли к голосу смерти – к стрельбе. Наверное, это было правильно: раз есть опасность, раз стреляют – обязательно надо быть готовым к смерти; не к жизни, а к смерти, ибо люди, готовые только к жизни, погибают чаще, чем те, кто готов к смерти, вот ведь. Горькая это истина, но она "имеет место быть", как говорит Матвеенков, и её надо принимать такой, какая она есть. – Вы не спите, товарищ сержант? – снова донёсся из темноты сыпучий мальчишеский шёпот. Матвеенков хоть и натянул на себя простыню и укрылся ею с головою, а уснуть не уснул.
Запахло пылью. Пыль тут мелкая, мельче муки, ноздри забивает пробками, в глотке от неё постоянно сидит тычок, ничем его не вышибить, на зубах хрустит крахмально, такое впечатление, будто сырую картошку ешь – неприятная преснятина, никакого вкуса, вроде бы, а плечи судорогой перекашивает; пыль взметывается вверх, стреляет фонтанчиками, норовит в рот, в глаза попасть, бесшумно ссыпается со стен, ложится тонким шелковистым слоем на плечи. Цвет её рыжий-прерыжий, яркий. А ведь точно – из этой пыли можно готовить краску. Наверное, древние люди так и поступали.
Но здешняя пыль – семечки по сравнению с той, что Князев поел в пустыне, если брать на юг от города Герата. Там афганцы стояли, душманов к Герату не пропускали, и наши ребята были на учениях, тоже пеклись в пустыне, на барханах, как в печи. Днём там жара до семидесяти градусов поднималась – и ничего, терпели! Афганцы терпели, а наши ребята, они что, хуже? Ползали по песку, белые от соли, изучали тактику, сапёрное дело, пробовали себя в "шагистике" – строевой подготовке, случалось, и стреляли, если нападали душманы.
На вертолёте им доставили кинопередвижку, к ней плёнки, по ночам смотрели в пустыне фильмы. Ещё им забросили старый резиновый понтон и несколько эвкалиптовых веников – ребята за ними в Джелалабад летали. В понтоне бассейн устроили, а в палатке – баньку. Зажили, словно короли, акклиматизировались, и семидесятиградусное пекло сделалось им нипочём.
Вот только от пыли некуда было деться, пропитался Князев ею насквозь. Она и в кровь сквозь поры проникла, и к костям солевыми наростами прикипела – не то что здесь, в небольшом предгорном городке. Точнее, не в городке даже – в кишлаке.
Нет, не спится что-то Матвеенкову, снова парень заворочался под простыней, заскрипел пылью.
– Товарищ сержант, а у вас на родине осталась девчонка?
– Нет.