Всего за 174.9 руб. Купить полную версию
– Ладно, ладно, потом! – забывая о своих солдатах, о вертолётах, о Ванитове с Бессарабовым, с жадностью оглядывая добычу, пробормотал майор. – Неужто "стингер"?
– Собственной персоной!
– Что ж, штука незнакомая… Серьёзная музыка! – Денисов наконец оторвался от футляра с "музыкой". – Вполне возможно, что и "стингер".
– Как это "вполне", товарищ майор? Как это прикажете понимать?
– Специалисты скажут, "стингер" или не "стингер". Вот тогда окончательно и "гопнем". А пока не перепрыгнули через плетень – не кажите "гоп!"
– Да причём тут специалисты со своим "гопом"? Вот он, самый главный специалист! – Бессарабов тряхнул седобородого. – Наводчик. Оператор. Собственной персоной! Взят вместе со "стингером".
– Наводчик?
– Ну, если не наводчик и не оператор, то страж неба, как он про себя говорит. Или кем он ещё может быть по ихней бюрократии? В общем, нужный человек!
– Молодцы, ребята, ой, какие молодцы!
– Товарищ майор, одной похвалой сыт не будешь, "спасибом" не отделаетесь, – Бессарабов сделал многозначительный вид и приложил руку к шапке. – Не о себе пекусь, а о своём боевом друге. Раненом, кстати.
– Р-разговорчики! – Денисов мгновенно сделался строгий, повысил голос, в следующий миг увидел Ванитовскую культю, пропитанный свежей кровью бинт. – Сильно? – майор попытался по глазам Ванитова понять, сильно его зацепило или нет: боль, испуг всегда вымораживают взгляд, делают его плоским – и тогда отпадает надобность говорить правду либо, напротив, скрывать её, врать – майор был опытном человеком, огнём опробованный, но и Ванитов тоже был опытный – умел закрываться: прошёл ту же науку, что и Денисов, и когда он не ответил на вопрос майора, то майор ничего не определил, спросил снова: – Сильно?
– Если это действительно "стингер", то и не такую боль готов стерпеть, – спокойно, стараясь, чтобы голос его не дрогнул, не потерял бодрого тона, ответил старший сержант.
– По вертолётам! – скомандовал майор. – Возвращаемся!
Седобородого также втолкнули в вертолётный трюм, усадили на полу.
– Не перебор ли пассажиров? – высунулся из кабины пилот.
– Поехали, поехали! – грубовато скомандовал майор. – Всё равно этого душка оставить не можем! – он не удержался, расцвёл, будто роза – щёки утратили привычную бледность, изнутри, из-под кожи проступил мальчишеский румянец, Денисов словно бы свет далёкий, нежный, бодрящий увидел. – Этот душок – ценный душок! – пояснил он пилоту.
Тот, перегнувшись через колени Денисова, севшего у входа, выглянул наружу, окинул долинку безмятежным взглядом любителя техники, огорчённо поцокал языком – столько целых мотоциклов остаётся – дорогие ведь машины, не умеет майор Денисов ценить добро, надо бы сообщить в ближайший кишлак, в отряд защиты революции, чтобы забрали технику, но в кишлаке нет радио, и вертолётчик огорчился ещё больше, даже с лица сдал – он был выходцем из крестьян, имел крестьянскую хватку, крестьянскую психологию, и не принимал того, что принимал Денисов. Машину он поднял стремительно, резко, наклонил нос, чтобы при случае было удобно пустить нурс – неуправляемый реактивный снаряд, прикрепленный к крылышку вертолёта, встряхнуть землю вместе с остатками душманского пулемета ДШК, и с места дал полный газ.
Машина заскрипела, заскрежетала корпусом, расчалками, тросами – вертолёт был заслуженный, много испытавший, дырявый, хлебнул всего, как, собственно, и его хозяин – капитан с хитрым крестьянским лицом, относящийся к машине, как старый хозяин к корове – бережно, но без поблажек: если что – сиськи от вымени отдерёт, но выжмет из них последнюю каплю молока, но он же и последний ломоть хлеба корове отдаст, не пожалеет, и кнутом, если сочтёт нужным, приголубит, и при случае, когда добрый, сунет в мокроносую зубастую морду горсть сахара.
Старший сержант Ванитов сидел на дюралевой скамейке совершенно безучастный, баюкал руку, думал о чём-то своём, а его друг Бессарабов празднично сиял лицом – от него глаз нельзя было оторвать, лучился парень, будто он взял "стингер", а не Ванитов, – футляр со "стингером" лежал у него на коленях и Бессарабов оберегал его от вертолётных толчков, упирался ногами в железную распорку – как бы что в добыче не поломалось, не лопнуло, не протекло. Бессарабов довольно щурился и думал о том, что может ведь такое случаться – с этим "стингером" кончится война – взяли его и теперь всей стрельбе конец… Может такое случиться или нет?
Ведь сколько к "стингеру" ни приспосабливались, сколько ни гонялись – удачи не было, даже, как слышал Бессарабов, пытались купить его за пять миллионов "афоней" – местных денег, но нет – не везло. А тут вот он, "стингерочек"-то, в руках находится. Бессарабов готов был футляр с ракетой тетёшкать, как ребёнка.
Это действительно оказался "стингер". Седобородый крепыш в стёганом халате не врал – душманы звали "стингеры" высокопарно "стражами неба", – седобородого отвезли в Кабул и поместили в госпиталь, он оказался ценным кадром, знал, как запускается ракета, как наводить её на цель, как подправлять полет – то, чего пока не знали наши специалисты, – седобородый обещал помочь, раскрыть ларчик с тайной: почему же всё-таки ни вертолёт, ни самолёт не могут уйти от "стингера"? но в госпитале неожиданно заикнулся, помрачнел, отказался принимать еду.
Лечили его так, как, наверное, не лечили раненых генералов – на каждый чох являлся врач, с ним две сестрички, нагруженные медикаментами, а на кашель слетался уже весь госпиталь во главе с полковником, у дверей стояла охрана – два сердитых сорбоза с автоматами Калашникова наперевес – в палату не то чтобы посторонний (не приведи аллах, душман – душманы любят убирать своих дружков, попавших в плен, так принято, таков народный обычай), даже дух бестелесный не мог бы проникнуть к седобородому.
И всё равно через несколько дней на седобородого было совершено покушение, он едва уцелел – вовремя подоспел врач, откачал, – и его перевели в другую палату – настоящий каменный мешок, который ни снарядом, ни гранатой не возьмешь, охрану удвоили, каждую таблетку, перед тем как дать проглотить, чуть ли под микроскопом осматривали, но и это не помогло – через сутки несчастного душмана убили.
Выходит, и верно был он ценным кадром, и верно мог выдать тайну "стингера"… Хотя потом, какое-то время спустя, поняли, что от "стингеров" защиты нет – какие экраны, какие ловушки, лазерные ли, обычные ни делали, "стингер" на них не реагировал, всё обходил легко, и тут вряд ли чем седобородый бы помог. И у американцев, сконструировавших "стингер", этой защиты также не было: дьявол оказался для всех одинаков, для друзей и для врагов, для родителей, и для друзей, и для тех, кто к рождению ребёнка никакого отношения не имел. Уже потом пилоты приспособились к "стингерам", стали летать ночью – в темноте безжалостный "стингер" слеп и упускает цель, также он теряется, если самолёт идёт низко – на высоте примерно триста метров упускает машину и взрывается в скалах, не берёт цель и на большой высоте – три с половиной тысячи метров для "стингера" уже недосягаемы, то есть досягаемы, но это будет укол в пустое пространство, на этой высоте "стингер" цель просто не видит.
Ванитов из части не ушёл – ранение оказалось нетяжёлым – крови много, а страхов особых нет, он отделался примочками, припарками, мазями и коротанием времени в гулком алюминиевом ангарчике, именуемом модулем; когда ему рассказали о смерти седобородого, Ванитов помрачнел, поглядел на свою руку, к которой была прилажена толстая, смоченная целебным жидким салом нашлёпка, сказал недовольно:
– Проще было бы прибить его там, в долинке. И рука была бы цела!
– Если бы да кабы… – философски заметил Бессарабов, балуясь редкими французскими сигаретами "Житан", взятыми в пищевом душманском складе. – И крепка же, зараза! Горло дерёт так, будто вместо табака сюда опилки натолкали. Хуже нашего "Памира", который они всё больше "помером" звали – "помер", мол. Покурил – и помер. Тьфу! И курить невмоготу, и бросить жалко.
– Значит, убили, – произнёс Ванитов задумчиво, вспоминая лицо седобородого – молодое, с ухоженной свежей кожей, и глаза в отличие от бороды у душка были молодыми, а вот борода – уже седая, с искрой. Значит, успел познать душок, почём фунт лиха в жизни, думал о рае, а попал, наверное, в ад.
– Тебе-то что, – безмятежно проговорил Бессарабов, – был душок – и нет его! Ты лучше скажи, дырку для золотой звёздочки провертел или нет? Может, тебе помочь?
– Тьфу, тьфу, тьфу! Плюнь три раза через плечо и постучи по дереву!
– Я только что плевался, всю слюну израсходовал. Но не будет же нас генерал водить за нос – обещал ведь! И представление ушло.
– Вы, гусары, это… Не то чтобы очень, но в общем, чтобы не то… вот так и держите, гусары, – голос у Ванитова сделался сиплым, лицо набрякло, нос раздулся, он поднёс пальцы к ноздрям и оглушительно сморкнулся. – Г-гусары! А душка жаль, – неожиданно произнёс он.
– С чего бы это?
– Всегда запоминаешь глаза человека, кровь которого пролил. Это закон. Вопрос только в том, насколько, на какой срок запоминаешь их, надолго или нет, одни исчезают из памяти на второй день, другие через неделю, третьи какое-то время ещё держатся, а потом тоже исчезают. Но этого душка, глаза его, бороду седую, байскую я почему-то запомнил.
– Не майся! Всё пройдёт, – успокоительно произнёс Бессарабов.
Генерал в пятнистом десантном комбинезоне через некоторое время снова появился в их части, выстроил роту майора Денисова, с хрустом прошёлся вдоль строя – ботинки на нём были новые, крошку давили звучно, из распаха ворота выглядывала всё та же нестираная тельняшка. Из кармана генерал достал большой платок, трубно высморкался – нет, в генерале ничего не изменилось, может быть, только лицо стало красней да опухло больше обычного.