Он вернулся к себе, взволнованный неожиданной переменой в своей судьбе, разговором с матерью, радостью, прозвучавшей в голосе Валентины. Но лишь только взгляд остановился на камнях, снова вернулось очарование. Освобожденные от многолетнего плена, альмарины расцветали. Ярко-зеленый огонь плавил прозрачные грани, жег глаза, и снова Павел перебирал камни, любовался ими, думал: "Диво, несказанное диво природы!.." Вспомнил слова матери: "Это должно стоить очень дорого", и подумал: "Да, есть за нашими рубежами мир чужой, уродливый, где все подчинило себе, все опошлило золото, где все продается и покупается, где эти камни притянут к себе много золота. Что же, золото нужно нашему государству, пока мы соседствуем с этими странами…"
Павел оглянулся: сумеречный час белой ночи кончился, в окно глядело светлое утро.
Погасив настольную лампу, он снова склонился над камнями. Умерилось теперь их сияние, цвет стал полнее и спокойнее, камни точно впитали утренний свет, лившийся в окно. Нет, можно было подумать, что новый день родился в сердце зелен камня, мирного и светоносного.
И еще дороже, еще милее стали ему эти камни - век бы не разлучался с ними, век бы ласкал их, любуясь дивом природы!
В памяти возникли слова: "Зеленый цвет - символ весны, верности, постоянства, молодости, надежды". Отец любил альмарины. Но где, как он достал эти? Неужели действительно нашел "альмариновый узел"? Нет, если бы нашел, это, конечно, было бы известно. А если я найду?.. - Он засмеялся. - Все-таки сбился на романтику, размечтался над самоцветами…
Многое кончилось и многое начиналось в жизни Павла: его звала самостоятельная жизнь в тяжелом горном искусстве, в любимом труде, в горячей борьбе за драгоценную руду чудесного металла уралита.
…Сначала он хотел сложить камни в кисет, даже достал его из кармана, но передумал: уж слишком невзрачно это выглядело бы. Он запустил пальцы в кисет, убедился, что в нем не задержалось ни одного камня, освободил от всякой мелочи шкатулочку карельской березы, наполнил ее камнями почти доверху и тщательно обернул шкатулочку белой бумагой.
Глава третья
1
"…Нет, уважаемая Мария Александровна, ваша просьба для меня вовсе не в тягость! С большой радостью узнал я из вашего письма, что Павел Петрович будет работать в Новокаменске, а узнав это - и еще не дочитав до конца, - я предвосхитил вашу просьбу, решил, что в моем лице Павел Петрович будет иметь верного друга и - простите за громкое слово - покровителя, хотя такой богатырь в покровительстве, конечно, не нуждается. Но, в случае чего, за хорошим советом с моей стороны дело не станет, а мой дом будет для Павла Петровича его домом…
В то же время, как патриот Новокаменска, я весьма доволен тем, что нашего полку прибыло, что Павел Петрович очутился в наших краях.
Вы только что побывали в Новокаменске и не узнали его, не узнали здешнего народа. Нет никакого сравнения со стариной, когда каждый искал счастливый камешек для себя, когда все вращалось насилием и обманом. Ныне наша забота и слава не в нарядном альмарине, хотя и от него мы не отказываемся, а в скромном, непрозрачном, почти бесцветном уралите, зато жизнь у нас светлая, человеческая.
У нас нынче много технической интеллигенции, есть завидный клуб, есть кино и библиотека, есть все, что положено культурному центру, а та ничтожная больничка, где я, под руководством Александра Ипполитовича, начинал медицинскую карьеру, превратилась в большую поликлинику с рентгеновским кабинетом и водолечебницей. Весьма жалею, что за краткостью своего пребывания в Новокаменске вы не успели со всем этим ознакомиться лично, но поверьте мне, что Павел Петрович полюбит наш городок и, может быть, поселится здесь навсегда с моей славной племяшкой Валечкой.
Должен все же признаться, Мария Александровна, что сегодня, отправившись приветствовать Павла Петровича, раздумался я о прошлом, вспомнил Петра Павловича, вспомнил моего брата Семена, который потерпел от Петра Павловича такую обиду, смутился так, что - беда! Но стоило мне увидеть Павла Петровича в доме приезжих - и все как рукой сняло: увидел я славного молодого человека, с вашими светлыми глазами, с вашей обходительностью, и сразу полюбил его.
Беседа с Павлом Петровичем произвела на меня отрадное впечатление, да и в тресте его встретили хорошо. Сейчас решено восстанавливать четыре старинные шахты северного куста, и, может быть, одна из них достанется вашему сыну. Павел Петрович намерен поднять свою часть с горняком-практиком Самотесовым Никитой Федоровичем, с которым познакомился по пути в Новокаменск. Этот Самотесов весьма достойный человек, участник Отечественной войны. Приехал он сюда по договоренности со своим другом, секретарем рудничной партийной организации. Приход Самотесова и прервал нашу беседу с Павлом Петровичем, но мы условились свидеться вечером у меня на дому.
Разрешите на этом закончить письмо. Простите за многословие. Небо к осени дождливей, люди к старости болтливей. Надеюсь, что вы будете вполне спокойны за вашего сына, а я обязуюсь аккуратненько сообщать о делах и днях Павла Петровича, так как молодежь в отношении этого беспечна.
Прошу вас передать поклон Валюшке. Жду ее с большим нетерпением.
Искренне преданный Максим Абасин".
Заклеив конверт, Максим Максимилианович удовлетворенно улыбнулся, как человек, осиливший немалую трудность, но тут же его круглое загоревшее лицо приняло озабоченный вид.
- Кажется, о Петре Павловиче я напрасно расписался, - пробормотал он. - Совсем ни к чему!
Потирая свою бритую голову обеими руками, он прошелся по комнате, бесшумно ступая короткими ногами, и, одергивая ворот рубашки-апаш, неожиданно громко, как говорят люди, привыкшие к одиночеству, сказал:
- Что старое вспоминать!.. Не удалось по милости Петра Павловича счастье Семена да и Марии Александровны, так, может, заладится счастье Павла Петровича и дочурки Семена… - Вытянув шею, он прислушался к шагам, приближавшимся по деревянному тротуару; высунувшись из окна, прокричал: - Павел Петрович, в ограду сверните, а я вас встречу! - И через минуту ввел Павла в комнату, приговаривая: - Прошу, прошу к моему шалашу! Рад видеть у себя. Почаще вам этот порожек переступать!
Так Павел очутился в жилище Максима Максимилиановича, обставленном очень просто. Письменный стол, клеенчатый диванчик, два кресла, несколько стульев - все это служило скупой данью необходимости; на первый же план вышли полки и этажерки, витрины и подставки, обычные в жилье любителя-минералога.
- Оказывается, вы камешками занимаетесь серьезно, - заметил Павел с симпатией. - У вас настоящий музей.
- Да нет, нет! Копаюсь помаленьку! - запротестовал польщенный Максим Максимилианович. - Это ваш дедушка, Александр Ипполитович, мне внушил, что каждый человек, помимо главного дела, должен еще чем-нибудь заниматься, освежать интерес к жизни. Как же! Ваш дедушка, например, тюльпаны выращивал, хитные песни, поговорки записывал.
- Дед был человек живой, я знаю.
- Александр Ипполитович был человек необыкновенный! Он на все откликался до последнего часа жизни и даже молитву такую сложил, хотя был убежденный атеист: "Боже, не дай мне умереть мертвым!" - то есть духовно мертвым. Страшна смерть души, когда человек еще жив, но до всего нового чужой. Это самый жалкий, самый недостойный конец. Но в нашей воле его избежать… Для этого нужно и своему основному делу всей душой отдаваться и другие интересы иметь… Вот я по специальности работаю и в то же время камешки собираю, из каждой поездки пополнения для моей коллекции привожу. Народ мою страстишку знает, подбрасывает что поинтереснее, продают, дарят, обмениваются - как придется. У нас ведь многие этой "каменной болезнью" затронуты, как же…
Прежде всего Павел увидел традиционное для камнелюбов собрание благородных кварцев: прекрасные образцы хрусталя-мавра мариона, точно задымленные вулканическим пожаром раух-топазы, бархатные аметисты.
По подбору образцов, по темам коллекций, впрочем, чувствовалось, что хозяин достиг той глубины вкуса, когда камень в его восприятии уже не связан с унизительными соображениями рыночного характера и радует независимо от своей стоимости.
- А это целая симфония, - отметил Павел. Кварц из-под села Палкино был нежный, прозрачно-розовый. Мертвенно-бесцветный, холодный кварц со станции Мраморской казался слипшейся щебенкой полярных торосов. В кварце Кизела рисовались белые кораллы южных морей. В плотном, полупрозрачном кварце Турьинских рудников как будто желтел след золота. Действительно, это была яркая фраза в минералогической симфонии Урала.
Слова Максима Максимилиановича перестали доходить до сознания Павла. Возле витрины с кварцами на особой подставочке красовался бледно-зеленый, непрозрачный, местами не очищенный от блестящего слюдяного сланца громадный кристалл-шестигранник уралита. Сняв с кристалла этикетку, Павел прочитал:
"Дар Петюши, 1945 г. Взято в Клятом логе".
Он перевел взгляд на Абасина:
- Редкостный кристалл, Максим Максимилианович!
- Уродливо велик… Но в наших местах при желании можно достать и побольше.
- Скажите, в каком отношении находится Клятый лог к Южнофранцузской, так называемой Клятой шахте? Далеко они друг от друга?
В это время Максим Максимилианович вытирал вехоткой пыль с витрины; он удивленно взглянул на Павла.
- Кто это вам о Клятой шахте рассказал?
- Слышал в тресте… Так как же?