- Да нет же, встречались, много раз встречались! - усмехнулся Халузев. - Только вы меня не замечали. Старички народ неприметный для молодежи. А я вас видел и когда вы в школу бегали, и когда на стадионе "Динамо" по боксу отличались, и когда в институт ходили. Как же! Мне легко было всюду поспеть: булочками я торговал от артели имени восьмого марта. Булочка кругленькая, она катилась, а я за нею… - Он рассмеялся хрупким смехом и затем долго не мог отдышаться. - Только на военное время потерял вас. Уж очень вы скоренько в Донбасс собрались. - Он призадумался, упершись кулаками в колени, наклонившись к Павлу. - А ведь вы, дорогой, передо мной в долгу, хоть напоминать и не стоило бы. Сколько я за вас свечей сжег… Верите ли?
- Я вам очень благодарен… если не за свечи, то за внимание…
- Вот, вот, внимание! - с чуть насмешливой улыбкой подтвердил Халузев и тут же посерьезнел. - Вы единственный сын моего спасителя от лютой смерти покойного Петра Павловича Расковалова. Я должен был его волю выполнить.
Медленно пройдя через комнату, Никомед Иванович выдвинул ящик стеклянной горки, сдул пыль с того, что достал, приблизился к Павлу и молча протянул пакет из жесткой, сильно пожелтевшей бумаги. Впервые Павел увидел крупный, резкий почерк своего отца. Надпись на конверте гласила:
"В случае преждевременной смерти моего сына вручить жене моей г-же Расковаловой Марии Александровне
ЕГО БЛАГОРОДИЮ ГОРНОМУ ИНЖЕНЕРУ
г-ну РАСКОВАЛОВУ ПАВЛУ ПЕТРОВИЧУ"
Павел поднял голову; Халузев смотрел в упор, точно подстерегал каждое движение.
- "Его благородию"?.. Кажется, право на это звание получали кончившие высшее учебное заведение. Отец был уверен, что я стану горным инженером?
- Веры не было, а надежда имелась, - слегка пожав плечами, ответил Халузев. - По надежде и сбылось.
- А если бы я не стал горным инженером?
- Все равно волю Петра Павловича я при случае выполнил бы. Прошу пакет вскрыть.
Перочинным ножом Павел взрезал конверт по верхнему краю, вынул сложенный вчетверо лист тонкой полотняной бумаги, пробежал взглядом по строчкам и почувствовал облегчение: почти ничего о матери.
Снова, уже внимательно, он прочитал краткую завещательную записку:
"Сын мой!
Разыщи г-на Халузева Никомеда Ивановича, проживающего в г. Горнозаводске, по улице Мельковке, в собственном доме, № 53.
Вручи г-ну Халузеву Н. И. завещание и вступи во владение завещанным, если г-н Халузев Н. И. не предъявит встречный документ, лишающий данную запись ее законной силы.
В случае установления деловых отношений с г-ном Халузевым Н. И. соблюдай уважение младшего к старшему, искренне желающему тебе добра.
Надеюсь, что мой подарок будет употреблен тобою с пользой, может быть послужит основанием благополучия как твоего лично, так и твоей матери.
Твой любящий отец
Петр Расковалов".
Ниже имелась приписка:
"Подлинность сей завещательной записи заверяю.
Мещанин г. Горнозаводска Никомед Халузев".
Чувство, уже испытанное Павлом накануне, снова вернулось и властно тронуло сердце. Лицо его затуманилось, рука, державшая завещание, дрогнула; тем неприятнее показался настороженный, почти жадный взгляд Никомеда Ивановича, следившего за каждым движением своего гостя.
- Вам известно содержание письма? - спросил он.
- Как не помнить… Разрешите! - И Никомед Иванович, по-старчески далеко отставив записку, прочитал ее, сложил и, забрав свою жиденькую бородку в горсть, проговорил задумчиво, как бы про себя: - В этом самом покойце было составлено. Сколько лет тому, а вот точно вчера… Бежит, бежит время, нас, маленьких, не спрашивает! - После краткого молчания спросил: - Что же насчет завещанного не любопытствуете?
- Мне ничего не нужно, - вырвалось у Павла.
- Не знаете вы, о чем говорите, потому и не нужно, - движением руки остановил его старик. - Да ведь если вам не нужно, так мне нужно, дорогой Павел Петрович. Прошу понять!
Впоследствии, восстанавливая в памяти всю эту беседу, Павел невольно отдал должное той сдержанности, с которой вел себя Халузев: он сразу установил между собой и Павлом определенное расстояние, как подобало человеку, который выполняет долг, не требуя взамен ничего, и фамильярности меньше всего.
- Это мне отпущение от земных забот, - пояснил Никомед Иванович. - Сказывал я вам уже: доктор долгих дней не сулит… Что ж вы не сядете? Иль спешите куда? - спросил он, заметив, что Павел мельком взглянул на свои ручные часы.
- Да, вечер у меня занят.
- Как же, как же, дело понятное! - тотчас же согласился с ним Халузев. - Хлопот у вас нынче много. Шутка ли, в такую глухомань едете, в егоршинские места, невесть на сколько годов!
- Как много, однако, вы обо мне знаете! Не думал, что за каждым моим движением следят.
- Не по злому умыслу, поверьте, - спокойно ответил Халузев. - У меня сына не было, я вами гордился, как родным. Одно мне прискорбно, Павел Петрович: почему о покойном вашем родителе ничего не спросите? Неужели вам это ни к чему? Поверить не могу! Постаралась, видать, Мария Александровна.
Малого нехватило, чтобы Павел резко оборвал Никомеда Ивановича; он едва сдержал себя.
- Да, мама рассказала мне.
- Осудили папашу?
- Был близок к тому, чтобы осудить, - признался Павел. - Но мама говорит, что этот поступок отца - внезапный отъезд, вернее всего бегство - не похож на него. Ведь он был любящим мужем… Он был счастлив, когда узнал о моем рождении…
- Истинно, истинно! - подтвердил Никомед Иванович. - В этом самом покойце ваш папаша слезу пролил, запись для вас, для сына любимого, составляя…
- Меня удивляет то, что завещанное отец доверил вам, а не моей матери… И завещание тоже… Судя по тексту завещания, я должен был получить его от кого-то другого.
- От нотариуса, - подсказал Никомед Иванович. - Да время не ждало: не успел ваш родитель насчет нотариуса… А ваш родитель мне в делах весьма доверял… Что же касается вашей матушки, так она после родов больна лежала… Точно, точно не ждало время. Смутно тогда было…
- Отец уехал накануне освобождения Горнозаводска Красной Армией - это я знаю, - хмуро отметил Павел. - Можно подумать, что он бежал от советской власти, хотел уехать за границу, эмигрировать…
- Это мне неведомо, - сухо возразил Халузев. - Знаю, что уговаривали Петра Павловича из России уехать, да не слыхал, чтобы уговорили. Не хотел он.
- Но все же уехал в Сибирь и в Сибири погиб… Ведь так?
- Был такой слух от мистера Прайса на Урал передан, - проговорил Халузев, и вдруг точно прорвало его, он выпрямился в кресле, вцепился в подлокотники, глаза его блеснули. - Да ведь как сказать! - бросил он, глядя мимо Павла. - Кто его в последний час видел, кроме господина Прайса да Прайсова сынка! Так что не всякому слуху верь! - и осекся, замолчал, будто ожидая возражения.
Павел проследил направление его взгляда: показалось, что чуть заметно колыхнулась серая бархатная портьера на боковой одностворчатой двери, как видно соединявшей смежные комнаты. Он перевел взгляд на старика: вспышка миновала, Никомед Иванович закончил прежним одышливым голосом:
- Однако ведь вы торопитесь, а мы вон какой разговор затеяли. Прошу погодить малое время…
3
Сгорбившись, бесшумно ступая, Никомед Иванович вышел и канул в тишину, точно перестал существовать или притаился тут же за дверью.
Павел оглядел парадный покоец халузевского дома. Горка красного дерева с позолоченным дешевым сервизом, кресла и диванчик, закрытые пожелтевшими чехлами, круглый стол под сетчатой гарусной скатертью, пустяковые пейзажики в тусклых багетах, аквариум на столике в углу - все выглядело заброшенным. Чувствовалось, что в этой комнате не живут, что убирает ее торопливая и невнимательная рука. В этом покойце и время остановилось: за пять минут ожидания миновала целая вечность.
"Долго ли придется ждать?" подумал Павел.
Его обступила тишина, но какая тишина! Что только не почудится в такой тишине! Напряженный слух точно уловил шепот, нетерпеливое и тотчас же подавленное восклицание, шорох осторожного движения за стеной. Конечно, все это почудилось, а впрочем, почудилось ли? Откуда могли взяться в мирном обывательском домишке раздраженность, встревоженность, которые постепенно овладевали Павлом! Почему внимание привязалось к двери - не к той, которая вела в переднюю, а к одностворчатой боковой двери в глубине комнаты? Тихо, очень тихо было в доме, но по-особенному тихо за этой дверью, полузакрытой выцветшей бархатной портьерой.
Он прошелся по комнате, постоял возле пустого запылившегося аквариума и неожиданно для себя налег плечом на дверь, постепенно усиливая натиск. Дверь не подалась… Не подалась ли она, не уступила ли на волос в первое мгновение? Павел осмотрел ручку. Замочной скважины не было. Значит, дверь не заперта, а заколочена или заставлена? Нет, казалось, что сопротивление, которое чувствовал Павел, не было жестким сопротивлением железа или дерева. Остро захотелось двинуть дверь плечом во всю силу, но в доме звучно скрипнули половицы.
Возвращаясь на место, Павел снял со стола пепельницу - тяжелый чугунный сапожок каслинского литья, - взвесил на ладони и, улыбаясь необычности положения, сел на диванчик так, чтобы одновременно видеть обе двери.