5
Павел оставил землянку с таким чувством, будто разговор с Самотесовым не кончился, а оборвался.
"Что хотел узнать Никита? Какие основания имел он ждать новых признаний? Что он узнал в прокуратуре? С Федосеевым он говорил определенно, - думал Павел. - Из-за этого он и задержался в Новокаменске, а не из-за стройдеталей…"
Стало тяжело, как никогда в жизни. Он был близок к тому, чтобы вернуться в землянку и потребовать: "Не скрывайте ничего! О чем вы говорили с Федосеевым, что сказал Федосеев?", но сдерживал себя, вдвойне и втройне кропотливо занимался каждой мелочью в работе по расчистке шахтного ствола.
Пасмурный сидел Самотесов за столом, машинально перелистывая справочник по горным работам. "Экое навернулось вокруг парня! - думал он и пытался успокоить себя: - Да нет, разберемся, глупостей не допустим. Наш человек, и никаких!.. Не допустим глупостей!" Но хмурь не оставляла его, мысли все время возвращались к недавнему разговору.
Послышалось осторожное покашливание. В дверях стояли вахтеры: профорг охраны Пантелеев и Заремба. Они держались навытяжку, если только это было возможно при их вовсе не воинской выправке.
- Что? - спросил Самотесов тускло, точно спросонья.
- По поводу выговора, - прогудел Пантелеев, выдвигаясь на шаг вперед. - Сними выговор, Никита Федорович!
- Какой там выговор?
- Павел Петрович на него наложил строгий выговор с предупреждением, - и Пантелеев кивнул в сторону своего спутника. - А неправильно! Ты послушай, Никита Федорович…
Пантелеев был пожилой коренастый человек, заросший черной бородой без седины, в брезентовой куртке и монументальных сапогах. До поступления на шахту он состоял охотником при Баженовском колхозе и из леса принес особую повадку - независимую и хмуровато-усмешливую. Пока он своим глухим и густым голосом подробно объяснял, что произошло между Павлом Петровичем и Зарембой, его подзащитный стоял как вкопанный, впившись в Самотесова глазами, изображая ревностного служаку, который, если уж на то пошло, заслуживает поощрения, а не взыскания.
- В организацию службы на шахте не вмешиваюсь! - возразил Самотесов, выслушав Пантелеева. - А ты сообрази, Егор Трофимович: под носом у Зарембы напакостили, а он свят-свят не виноват! Есть у вас положение, скажи?
- Ну, есть, - согласился Пантелеев. - Так ты, Никита Федорович, в свой черед пойми, что Заремба человек новый и имеет еще шаткость. Видит, идет по гати начальство. Окликает - никакого внимания. Значит, он должен в начальство стрелять?
- Есть положение?
- Не возражаю, есть! - упрямо повторил Пантелеев. - Так и начальство должно положение соблюдать. А вот со мной тож в субботу было. Стою в ночь у нового склада горючего, гляжу - Павел Петрович идет от лесочка. Подаю голос: "Вы, товарищ начальник?" А он хоть бы слово, да и ушел к землянке. Пугануть его из винтовки? А по какому случаю? Может, он задумался по службе или по невесте. Зачем же стрелять! Это будет довольно нахально. А теперь, как гать завалилась, он строгость показывает. Неправильно!
- Хорошо, я поговорю с ним, - пообещал Самотесов. - Может быть, и снимет взыскание. Только имей в виду: есть положение, значит выполняй, не глядя на лица.
- Уж теперь будь добр! - пригрозил Пантелеев. - Хоть ты сам иди, Никита Федорович, а на голос не ответишь - я так шаркну, что не возрадуешься. Шаркну - и прав!..
Оставшись один, Самотесов глубоко вздохнул, переоделся в рабочее платье и вышел из землянки, как всегда подтянутый и деловитый.
Почти весь день он провел за бараками, на площадке, только что очищенной от леса, где уже поднимались сквозные каркасы сборно-щитовых домов. Работа развлекла и успокоила его. Ход стройки в последнее время был особенно ладным; трест дал еще одну строительную бригаду, "подбросил" небольшой компрессор, три пневматические лом-лопаты, словом - не скупился. Но особенно обнадеживало то, что в самом горняцком поселке нашлись дополнительные силы. Снова проявилась здоровая и заботливая самодеятельность, которая так помогла оборонному строительству Урала в военные годы. Женщины поселка, жены горняков, взялись помогать стройке восьмиквартирных домов, и Самотесов в шутку называл поселковый уличный комитет "прорабством номер два". Это "прорабство" организовало две строительные бригады: одной из них командовала жена рудничного механика Ольга Нестерова, полная и высокая женщина, мать большой семьи, а другой - Ксюша, жена проходчика Еременко, маленькая, смуглая, миловидная. Как полагается, бригадиры дружили, а бригады соревновались. Сейчас добровольцы помогали стройке на земляных работах и на прокладке тротуаров вокруг каркасов. Самотесов уже подумывал о том, чтобы научить женщин штукатурному, кровельному и стекольному делу.
- А что ж, очень просто научимся! - ответила Ксюша. - Мужчинам не уступим!
- Для себя строим! - откликнулась Ольга. Женщины обступили прораба, устроили, как он выразился, "бабий перекур" - зашумели, раскритиковали начальника хозкоманды и Корелюка за перебои в доставке гвоздей и леса для тротуаров.
Все это было особенно радостно; хорошо думалось о том времени, когда рудник закончит первую очередь жилищного строительства, дома наполнятся жизнью и довольством, еще охотнее пойдут на шахту работники из Кудельного и Новокаменска, привлеченные удобствами и культурой нового поселка. Это, в конечном счете, и должно было решить вопрос о будущем южного полигона.
Вечером Павел Петрович прислал человека сказать Самотесову, что приехал Тихон Федотович Федосеев. Нынешнее появление на шахте секретаря партбюро заставило Никиту Федоровича принахмуриться. "Ведь Тихон хотел завтра с Павлом поговорить, - подумал он. - Сегодня не стоило бы…"
Под козырьком копра горели сильные электрические лампы, громче, чем днем, стучала лебедка.
- Подняли мало-мало! - доносилась команда баском. - Такелаж держит? Пошла, пошла, давай шибче!
Вблизи копра Павел Петрович рассматривал обломки, добытые из ствола. На ящике из-под гвоздей сидел Федосеев и, наклонив голову, внимательно слушал объяснения инженера. Он кивнул Самотесову, встал и взялся за руль никелированного велосипеда, прислоненного к стене дощатого инструментального склада.
- Такая же картина и на шахте семнадцать, - сказал он. - Хозяева подрывали шахты, уничтожали документацию. Это одна из горьких отметин гражданской войны… Я, товарищи, домой. Рекомендую обзавестись велосипедами. Замечательный моцион!
- До гати проводим? - спросил Самотесов у Павла. - Размяться надо.
- Пошли, - согласился Павел.
6
Клятую шахту секретарь рудничного партийного бюро навещал нередко, впрочем как и другие шахты треста, особенно вновь восстанавливаемые. Но если бы кто-нибудь заглянул в его рабочий дневничок, он увидел бы, что все же "пятерке", как в тресте именовали Клятую шахту, Федосеев уделял больше внимания и времени, чем другим объектам. Вначале он объяснял это самому себе тем, что шахта трудная, потом тем, что его заинтересовал опыт скоростной стройки. И все это было в значительной степени правдой; в значительной, но не совсем. Между ним и Павлом установились невысказанно дружеские отношения, как у людей, нашедших общие интересы. Чем больше сведений об уралите накоплял Павел, чем больше увлекался южным уралитовым полигоном, чем увереннее говорил о его блестящем будущем, тем сильнее привлекал к себе Федосеева.
Сын начальника мартеновского цеха Сергинского завода, выпускник Уральского горно-металлургического техникума, Федосеев перешел на партийную работу в военные годы, уже имея значительный горняцкий опыт, и в самом конце войны защитил инженерский диплом. Он был небольшого роста, улыбчивый, спокойный. Трудно было предположить, что это человек большой воли, упорства, способный учиться везде, при любых обстоятельствах. Он мечтал о будущем Новокаменска горячо, но всегда обоснованно.
На Клятую шахту Федосеев приехал под предлогом переговоров о выступлении Павла Петровича на совещании хозяйственного актива, попросил Павла на завтра заглянуть в трест, чтобы "помозговать над конспектом", как он выразился, но Павел понял, что Тихон Федотович вернее всего подготавливал его к разговору вовсе не о конспекте.
Все трое шли медленно. Федосеев вел машину.
От бараков донеслось треньканье мандолины, запел сильный молодой голос, раздался взрыв смеха. Молодежь собиралась на обычное вечернее гуляние к спортивной площадке.
- Крепко сработано! - вдруг проговорил Федосеев. - Подумать только - так изуродовать шахту! И хорошо, если подорван только ствол… Как думаете, Павел Петрович, насколько велики разрушения?
- Надеюсь, дело ограничилось стволом, - ответил Павел. - Старые владельцы шахт были убеждены в недолговечности советской власти. Они как бы запирали шахты, но с таким расчетом, чтобы при первой возможности быстрее пустить их в ход. Вот на чем мы основывались, когда предложили наш график работ.
- График крутой, - отметил Федосеев. - На других шахтах о нем много шумят.
- Пускай пошумят! - засмеялся Самотесов. - С шумом интереснее.
- Да, и вам нужно выдержать график… Невольно Тихон Федотович подчеркнул слово "вам" и, только сделав это, понял по сдержанности движений Самотесова и Расковалова, как это принято. Он немного смутился, протянул руку Павлу, закончил приветливо:
- Так жду вас! Приезжайте к трем часам. Обо всем переговорим. - Теперь он умышленно выделил слова "обо всем" и дружески улыбнулся.
- Спасибо! Я буду вовремя.
- Ты, Тихон, заодно его к врачу направь, - подсказал Никита Федорович. - Гриппует инженер, кальцекс глотает.
- Нехорошо! Лечиться надо.
На этом расстались. Тихон Федотович дал разгон машине, перебросил ногу через седло и заработал педалями.