Севастьянову
"Цыганке вдуть куда как трудно, -
сказал мне кучер Севастьян, -
но тот, кто квасит беспробудно,
тому привольно у цыган.
Ты думаешь, милашка барин,
всю жизнь служил я в кучерах?
И я был молод и шикарен,
сгорал в разврате и пирах.
Отец мой юркий был купчина,
на Волге денег-ста намыл.
А я их пропивал бесчинно,
цыганкам тысячи носил.
Ношу, ношу, а толку нету,
скачу под их цыганский вой,
схвачу за жопу ту и эту,
а под конец валюсь хмельной.
Ромалы крепко охраняли
подштанники своих бабёх,
однако деньги принимали.
А я от пьянства чуть не сдох.
Однажды, пьяный, спозаранку
проснулся где-то я в шатре
и вижу девочку-цыганку,
усевшуюся на ковре.
Смотрю, цыганка глаз не сводит
с моих распахнутых штанов,
а там как змей главою водит
Маркел Маркелыч Ебунов.
А я прищурился, недвижим,
и на цыганку всё смотрю.
Ага, уже мы губки лижем...
Я - хвать за грудь! - и говорю:
- Не бойся, милое созданье,
тебе не сделаю вреда! -
Цыганка заслонилась дланью
и вся зарделась от стыда.
- Как звать тебя, цыганка? - Стеша.
- Сколь лет тебе? - Пятнадцать лет.
- Так дай тебя я распотешу!
- Не надо, барин! Барин, нет!
- Погладь, погладь, цыганка, змея!
Вот тыща - хочешь? Дам ещё! -
Ах, как со Стешенькой моею
мы целовались горячо!
Ах, как со всей-то пьяной дури
цыганке сладко въехал я!
Всё о проказнике Амуре
узнала Стешенька моя".
На этом месте Севастьяшка
замолк и всхлипнул: "Не могу".
Потом вздохнул бедняга тяжко
и молвил: "Барин, дай деньгу -
сведу тебя с моею Стешкой!" -
"Так ты, шельмец, украл её?
Ну так веди скорей, не мешкай!
Люблю татарить цыганьё!"
За деньги с барами ласкаться
привыкла Стешенька моя.
Уже ей было не пятнадцать,
так что за разница, друзья?!
Пусть косы инеем прибиты,
пусть зубы выпали давно,
но мы, буржуи и бандиты,
цыганок любим всё равно.
Цинтии
Ты помнишь, Цинтия, как море закипало,
угрюмо ластясь к жёлтому песку,
облизывая каменные фаллы
прибрежных скал, сбежавшихся к мыску?
Не так ли ты в моё впивалась тело
когтями хищными и крепким жадным ртом?
А я кусал тебя остервенело
и мял руно под смуглым животом.
Тот день был апогеем нашей страсти.
Твоих волос тяжёлую копну
пытался ветер разодрать на части
и унести в небес голубизну.
Нам, близостью взаимной распалённым,
заледенить сердца пытался он,
но согревал нас взором благосклонным
отец всего живого, Ра-Аммон.
Сорвав с тебя остатки одеянья,
я на песке твой торс дрожащий распростёр,
и наши руки, губы, кровь, дыханье
слились в один бушующий костёр.
Нас Купидон стрелой безжалостной своею
к морскому берегу коварно пригвоздил,
и извивались мы - два раненные змея -
и ходуном под нами диск земной ходил.
Сжимаясь в корчах, вся Вселенная кричала,
и крик её меня на атомы дробил...
О Цинтия, как я тебя любил!
...Ты помнишь, Цинтия, как море закипало?..
Ты помнишь, Цинтия, как море закипало?..
Целкоед
(Петербургский ужас)
Я вышел из сыскного отделенья
в отставку, и теперь, на склоне лет,
мне вспомнилось прежуткое творенье,
которое прозвали "Целкоед".
Теперь, вдали от шума городского,
от суеты служебной и мирской,
то утро предо мной всплывает снова
и наше Управленье на Морской.
Обмёрзнувшее юное созданье
два стражника ввели в мой кабинет
в расхристанном и бледном состоянье.
Кокотка? По одежде вроде нет.
Скорее благородная девица,
попавшая в нежданный переплёт.
Кому над нею вздумалось глумиться?
Синяк под глазом и в крови живот.
Городовым я выдал по полтине,
а барышню в больницу увезли.
Стал крепко думать я о той скотине,
о том, куда с прогрессом мы дошли.