Всего за 169 руб. Купить полную версию
Движением, взятым из собственного видения, Афанасий Иванович освободил шею от шелковой парижской удавки. Грудь его вздымалась, капли пота наперегонки бежали по бледным щекам. Но заговорил не он, а профессор.
– Доброе утро, – проскрипел тот, появившись из-за куста. Он не был расположен шутить, но счел, что светский человек, внезапно застав кого-либо за тайной беседой, обязан разрешить микроскопическую неловкость ситуации какой-нибудь шуткой. Пусть и банальной. – О чем секретничаем в такую рань?
– Вовсе мы и не секретничаем, – непреднамеренно солгала Настя.
Но профессор не обратил на ее ответ внимания. Он молча проследовал на встречу с истребительницей фарфоровых хронометров.
– Идем, Настя, идем. – Афанасий Иванович вновь вцепился во все тот же рукав.
– Отпустите, дядя Фаня. Почему я должна идти в сарай? Вы сегодня какой-то… – Посмотрев в лицо дядюшки, она не закончила возмущенную речь и даже почувствовала, что ее возмущение замещается другим чувством. – Ну, ладно, пошли. И отпустите рукав. Ей-богу, смешно выглядит со стороны.
– Хорошо, хорошо, только скорей!
Василий Васильевич был занят своим раздражением в адрес профессора; Марья Андреевна – поправлением постели Тихона Петровича; Груша – осколками часов; Зоя Вячеславовна и Евгений Сергеевич – неприятною беседой; Калистрат – ехидным наблюдением за притворщиком Авдюшкою; Саша Павлов и Галина Григорьевна – сном. Некому было обратить внимание на чудовищное по своей подозрительности дефилирование странной парочки в сторону каретного сарая. Впрочем, один герой забыт в перечислении.
Отодвинув задвижку, Афанасий Иванович образовал довольно узкую щель, пропустил внутрь Настю, самым преступным образом огляделся, нет ли свидетелей, и скользнул следом за девушкой.
Глава четвертая
Напряженно пыхтя, Афанасий Иванович расстегнул ремни, которыми крепился на запятках брички объемистый кожаный ящик для поклажи.
– Даже рискуя, может быть, показаться вульгарным вором, я решился на этот эксперимент. Вот, Настя, подержи крышку…
Бледные (от волнения) руки дяди Фани нырнули в темноту ящика…
– Вот…
…и извлекли оттуда нечто завернутое в тряпицу. Тряпица была тут же удалена, и к тусклому оку запыленного окошка были поднесены немецкие фарфоровые часы, только что погибшие на полу у двери Настиной комнаты. Они были в полной целости и сохранности и отличались от "тех" только тем, что молчали.
– Что это, дядя Фаня? – прошептала потрясенная Настя.
– Украл! Стащил! Уволок с полки тихо нынче ночью и запрятал в ящик!
– Я про другое.
– Про какое другое?
Не отвечая, Настя медленно села на подножку брички и медленно же обхватила голову руками.
– Что это происходит? Что тут у нас происходит?! Мне сейчас стало… – Она помолчала. – Мне сейчас стало очень вдруг жутко. Эти ваши… видения, а теперь часы.
Обессиленно опустившись рядом, Афанасий Иванович продолжал нянчить на руках необъяснимый феномен.
– Это, конечно, смешно, я понимаю. Может показаться, что я принял угрозы этого мужика всерьез, что я поверил, будто он меня через некоторое время зарежет в "розовой гостиной". А самое забавное, что немного действительно поверил. Поверил! Себе я говорил – когда крал часы, – что я это просто в качестве эксперимента. Ведь они мне виделись так отчетливо. Любопытно посмотреть, что будет, коли их удалить с полки, как это повлияет на видение. Хотел я даже, может быть, посмеяться над моим видением. И за это, кажется, наказан.
– Что значит наказан?
– Как бы тебе сказать… – Дядюшка тряпицею, укрывавшей часы, вытер лоб, загривок, шею. – Я считаю, что мне дан знак.
– Знак?
– Он. Мне сообщается, что западня, о которой мне дали представление двумя способами: при помощи угроз Фрола и моего видения, – эта западня много прочнее, чем я мог подумать.
– Какие слова – западня, знак…
– Можно, Настенька, и по-другому назвать, но только Зоя Вечеславовна показала, что мне не вырваться.
– Она просто не в себе, дядя Фаня, вы сами помните, как она упала тогда, с Фролом. Она несла их к себе в комнату, испугалась музыки и выронила.
Афанасий Иванович то ли закашлялся, то ли слишком саркастически засмеялся.
– Несла! Держала! Испугалась! А где она их взяла?! А, Настя? Часы лежали здесь, в ящике, с того самого момента, как я их украл, с четырех примерно часов утра. В три мне "привиделось" мое убийство, а в четыре я их украл. А потом мучился до восьми, стыдясь к тебе постучать. Я специально кинулся проверять, что с ними, и тебя захотел в свидетели. Потому захотел, что, в частности, боялся, что трогаюсь слегка рассудком моим. Все же очень сильное на меня произвела впечатление та сцена возле камина.
Настя, повинуясь смутному порыву, встала с подножки и отошла к окошку, поближе к свету и подальше от темноватых речей дядюшки.
– Не хочешь ли ты сказать, что Зоя Вечеславовна во всем этом как-то замешана?
– Я уже сказал это. Ты сама видела разбитые ею часы. Я только не знаю, как назвать ее участие, и начинаю содрогаться, когда размышляю над этим.
– Дядя Фаня, тебя стало трудно понимать.
– Не мудрено, раз оно такое трудное, то, что я хочу словами изъяснить. Но ты девушка умная, к тому же и сама кое-что чувствуешь, правда? Не отпирайся, давеча со мной о временах каких-то рассуждала, помнишь, на мостках? Ты еще корила меня за нечуткость и нетонкость. Сейчас во мне этой тонкости хоть отбавляй. Буквально рвется все внутри.
Приступ удушья прервал сбивчивую речь. Опять пошла в ход тряпица. Афанасий Иванович попытался встать, ему хотелось подойти к Насте поближе, ему казалось, что она не полностью его понимает, потому что стоит слишком далеко.
– Да что вы меня корить пытаетесь, дядя Фаня! Я же сразу сказала, что мне жутко стало при виде этих целых часов. Не понимаю почему, а очень жутко. Я, может быть, сама бы на твоем месте украла их. Чтобы проверить. Но главное тут – что проверить, что?
Дыхание Афанасия Ивановича успокаивалось.
– Я еще, сказать по правде, надеюсь, что у этой истории было простое объяснение, и мне весьма стыдно думать о Зое Вечеславовне как о какой-то дьяволице. Бред, наваждение. Хорошенько потрясти бы головой, и все долой!
– А мы этим и займемся.
– Чем это? – с большой подозрительностью спросил дядюшка.
– Мы будем искать "простые объяснения".
– Н-да, хорошо бы.
– И потом, – Настя попыталась придать голосу беззаботно-игривое настроение, – если уж вас так беспокоят ваши видения и угрозы Фрола, уезжайте из Столешина на то время, когда угрозы должны осуществиться.
– Время, время, – Афанасий Иванович нервно постучал по фарфоровому пивовару, и из глубин механизма встала недовольная звуковая тень, – ведь не говорит этот аспид, когда! А ты его еще так отстаивала. Знает небось, а не говорит. Почему, спрашивается, а? Хочет, чтобы я непрерывно кошмарами маялся и в конце концов съехал навсегда.
– Он просто не знает, неграмотный. Мог бы сказать – сказал бы.
– Вот ты опять его защищаешь, опять! А каково мне, тебя не волнует вовсе.
– Эко вы поворачиваете. Не надо. Он всегда говорил, что Афанасий Иванович хороший барин, что убивать он вас никак не хочет. Он мучается, поверьте, свечки ставит, молится.
– Ты его еще и жалеешь. Ведь это меня надо жалеть, а не его, меня зарежут, ты хоть это прими во внимание. Не любишь ты меня вовсе.
– Неправда, ну что вы, дядя Фаня. Я вас больше всех люблю, и мне горько, когда вы бываете нехороший.
Афанасий Иванович помотал головой.
– Станешь тут нехорошим.
– Идем купаться, да? – Саша, жадно зевая, подошел сзади к стоявшему у окна Аркадию, тот глядел сквозь рыхлое сиреневое облако на двери каретного сарая. – Чего ты задумался, Аркадий?
– Да есть от чего онеметь. Тебе не кажется, что в нашем Богом спасаемом имении происходят престранные вещи?
Деликатный Саша пожал плечами.
– Я давно обратил внимание, но это, можно сказать, не мое дело. А, кроме того, у меня тут поле деятельности открылось. Я ехал сюда с определенными надеждами, но чтобы такие богатства!
– Это ты о наших болотах, что ли?
– О них, о них.
– Завидую тебе. Все у тебя разумно и объяснимо, а мне вот какие-то вещи кажутся весьма странными.
– Странен предмет, о котором мы не имеем достаточно сведений, и поэтому…
– Ой, не надо, Сашенька, не надо, давай свернем с этой дорожки. Мы и так уже, пожалуй, превратились в банальную пару персонажей; один, видите ли, боготворит ум, другой в противовес ему живет сердцем, но при этом их неудержимо тянет друг к другу.
– Лед и пламень?
– Видишь, даже тебе понятно.
– Да ладно, идем купаться же.
Василий Васильевич возвращался к себе во флигель, пребывая в неплохом расположении духа. После разговора с профессором у него создалось впечатление, что он в этом разговоре победил. Он шел, дразня свернутой газетой лопухи, и улыбался, что-то бормотал себе под нос, наверное, мысленно добивая призрак своего противника. Он спешил рассказать обо всем супруге, он ощущал себя охотником, волокущим в пещеру хорошую добычу. Галина Григорьевна, пожалуй, уже проснулась и нежится, как всегда в этот час, в постели, завороженно и мечтательно наблюдая возню световых пятен на белом потолке и уносясь женскою мыслью в места, которые кажутся мужчинам несуществующими.
Генералу суждено было ошибиться. Жены не было в постели.
Жены не было во флигеле.
Настроение Василия Васильевича испортилось. Сочная добыча обернулась падалью.