- Прямо сегодня ставь свой "уазик" в ремонт. Пусть машину готовят к покраске. Надо нанести на борта яркие пятна шпаклевки. Необходимо, чтобы машина комдива стала более заметной.
- Это все?
- Нет. Освободи один из боксов в ракетном ангаре. Дай личному составу понять, что ожидается прибытие новой мобильной системы. Освобожденное место предназначено для нее. Система особо секретная…
- Какой смысл в этом?
- Мне под надежным прикрытием надо ввести в гарнизон группу захвата. Появление новой системы привлечет внимание моих партнеров.
- Как ты им сообщишь о новой системе?
- Не беспокойся. Это сделают без нас. В гарнизоне у банды осведомитель. Мне его надо вычислить и нейтрализовать. Перед заключительным этапом операции.
- Сколько на это уйдет времени?
- Пока не знаю. Но постараюсь вынудить противника поспешить. Буду ездить по району с утра до вечера.
- Мне что же, придется сидеть все время в гарнизоне? Это исключено.
- В ангаре поселится моя команда и будут машины. Когда тебе надо ехать, заходишь к нам, берешь нашу машину - и езжай. Мне нужна твоя.
- Тебе не кажется, что твой замысел - авантюра? Прасола прихватят в таком месте и в такой час, когда твоей группы не окажется рядом?
- Древние говорили: "omnia mea mecum porto". Все мое ношу с собой. Группа всегда будет со мной. А место, где меня можно прихватить, я им назначу сам.
- Нахал ты, братец! - Деев громко засмеялся. - Таких наглецов, признаюсь, встречал редко.
- И не встретишь, - серьезно ответил Прасол. - У военных давно отбили уверенность и самостоятельность. "Чего прикажете–с", - вот ваш девиз.
Вернувшись из гарнизона, Прасол доложил об успехе предприятия Шаркову весьма коротко:
- С братцем я договорился. Начинаем подготовку операции.
Майору очень хотелось узнать подробности переговоров, но тайны, особенно семейные, выспрашивать неприлично. Расскажет Прасол сам - хорошо, не расскажет… Он не рассказал, а сразу перешел к делу:
- Мне потребуется три–четыре офицера. Смелых, решительных, боевых. Только не от Деева.
- В десантной дивизии есть заштатный резерв, - предложил Шарков. - Одни представлены на увольнение, другие ждут должностей. Такие тебя устроят?
- Надо посмотреть людей. Это не проблема?
- И комдива, Лисова, и кадровика майора Червякова я хорошо знаю.
- Червяков? Знакомая фамилия.
- Его отец генерал–полковник - служит в Москве, в Арбатском военном округе…
- Припоминаю. А сын?
- О, мальчик он колоритный. Безбожно пил. Потом лечился. Теперь примерно служит и блюдет чужую нравственность.
- Придется знакомиться.
Майор Червяков выглядел щеголем. Трудно сказать, как он успел обернуться, но к тому времени только три человека в дивизии - генерал–комдив, полковник - начальник тыла и майор–кадровик - носили новенькую российскую военную форму, возвышавшую их над остальными офицерами куда заметней, нежели размеры и число звездочек на погонах. Всем другим офицерам, как это водится в русской армии, приходилось донашивать тертые–перетертые в трудах и ученье обноски.
Положив руку на стопку личных дел, майор доложил Прасолу:
- Вот список тех, кого в ближайшее время представим на увольнение в запас. А этих - на выдвижение…
Червяков говорил тоном, каким во времена давние суровые люди в форме, возвышавшей их над остальными, докладывали своим начальникам: "Вот списки тех, кого нынешней ночью надо взять, а вот - которых надо пустить в расход". Что поделаешь, тон и интонации чиновников мало зависят от определения, которое себе присваивает государство - "демократия" или "диктатура". Все определяется только тем, сколько прав власть от своего имени предоставляет сидящим за столами бюрократам.
Пробежав глазами списки, которые подал майор, Прасол сказал:
- Начнем с увольняемых. Давайте старшего лейтенанта Пермякова.
По вызову в кабинет вошел офицер. Подтянутый, крепкий, с обветренным лицом и мозолистыми руками. Вскинул руку к пилотке:
- Старший лейтенант Пермяков.
- Садитесь, - предложил Прасол и указал на стул.
- Может, не надо? - возразил офицер. - Вряд ли моя кандидатура вас заинтересует. Я нежелательный элемент, товарищ полковник.
Старший лейтенант смотрел Прасолу прямо в глаза, и уголки его рта кривила ехидная улыбка.
- В дивизии, - с необъяснимой поспешностью вступил в разговор Червяков, - формировалась специальная группа для миротворческой службы в Абхазии. Старшему лейтенанту Пермякову было предложено место, он категорически отказался…
- Спасибо, товарищ майор, - прервал его Прасол и посмотрел на Пермякова в упор. - Струсили или что?
Старший лейтенант напрягся, непроизвольно сжал кулаки, сверкнул глазами.
- Я бы, товарищ полковник, в ответ мог просто выйти и хлопнуть дверью. У вас в столице иные взгляды на все. Разве не так?
- Может быть, - миролюбиво согласился Прасол.
- Военную службу я выбрал сознательно. У меня на счету двести прыжков. Свое дело люблю. Но мне не по душе быть миротворцем с автоматом. Не могу стоять в оцеплениях, где тебе в морду плюют, а ты только утираешься. Я присягал защищать Отечество, но никогда бы не стал стрелять в Белый дом или бить резиновым дрыном по головам стариков. Мне не по душе изображать миротворца в Грузии, где орут, что Россия все время держала их в кабале. Отделились, получили самостоятельность, пусть наслаждаются, сожительствуют с Шеварднадзе. И свои дела решают сами. Нет защитников? Пусть пошуруют по российским базарам. Или вырубят в Кахетии рощи ананасов и бананов, чтобы грузинские патриоты взялись за оружие, а не везли фрукты на наши рынки…
- Вы язва, - сказал Прасол. - Слава богу, не желудка.
Старший лейтенант усмехнулся.
Прасол прекрасно понимал, какие чувства гложут Пермякова, что заставляет его злиться и нервничать. Юношу, который выбрал себе цель на пороге жизни, успешно сделал первые шаги на избранном поприще - окончил училище, проявил себя честным самостоятельным командиром, вдруг поставили в дурацкое положение, показав, что ни он сам, ни его знания и опыт уже не нужны государству. И оказалось, что человек, призванный защищать других ценой постоянного риска, а возможно, и пролитой крови, сам оказался социально не защищенным. Он ощутил дыхание угрозы быть выброшенным на обочину в тот момент, когда начинать жизнь сначала будет очень трудно, либо невозможно вообще. В этом его убеждал пример майоров и подполковников, семейных, но бесквартирных; обремененных никому не нужными в наше время качествами - чувством долга, ответственности, порядочности. Их просто выбили пинком из привычного круга дел, бросили на произвол судьбы без средств к существованию, без крыши над головой. Чтобы обезопасить будущее от такой судьбы, Пермяков решил сам хлопнуть дверью, пока мудрые кадровики не сплавили его вон под улыбки, цветы и марш "Прощание славянки".
Людей с подобными судьбами и настроениями Прасол видел и в своем кругу. Честных, преданных делу бессребреников, отдававшихся службе не за щедрую плату (когда на Руси она была щедрой?), а во имя идей государственных, гнали из кадров разведки и контрразведки во цвете лет, не взирая на добродетели и заслуги. Некоторые сжимали зубы, уходили в коммерческие структуры на должности штатных горилл при людях с толстыми кошельками, другие становились консультантами по безопасности в банках и богатых фирмах, возглавляли частные охранные агентства и бюро. Третьи, потеряв веру во все и вся, озлоблялись и смыкались с преступными структурами.
- Хорошо, Юрий Иванович…
Пермяков даже замер от неожиданности. За время службы ни один начальник не обращался к нему так. "Старший лейтенант", "Пермяков" - на большее его командиры не шли, да и устав иного не требовал.
- Слушаю вас, товарищ полковник…
- Что вы скажете, если я предложу вам настоящее дело? Когда–то, во времена Павла Первого, на рублевых монетах писали: "Не нам, не нам, а имяни твоему". Имелся в виду Бог. Не знаю, сколь уместно упоминание Бога на деньгах, но дело, которое предлагаю - ни мне, ни майору, - Прасол кивнул на кадровика, - а Отечеству, армии…
Пермяков усмехнулся:
- Вы же солидный человек, товарищ полковник, а слова у вас… Извините, как у нашего бывшего замполита Резника. В прошлом он на всех собраниях был самым большим партийцем. Как Волкогонов. Теперь несет коммунистов на чем свет стоит. Опять же, как Волкогонов. Отечество, армия… Разве вы не видите, как в стране грабят людей под разговоры о благе родины? Громят армию, а говорят о ее укреплении…
Чем отчаяннее сопротивлялся Пермяков, тем более крепло желание Прасола заполучить его в свою команду. Честность, умение без боязни говорить то, о чем думаешь, присущи только людям капитальным, знающим, чего они хотят, во имя чего готовы тратить силы.
- Не будем разводить дискуссий, Юрий Иванович. У меня просто мало времени. Вы свободны. Уговаривать вас не собираюсь. Однако, если все же решитесь испытать судьбу, милости прошу. Я буду здесь еще часа два. Входите без очереди. Если не придете, то прощайте…
Пермяков круто повернулся через левое плечо и вышел из комнаты.
Червяков брезгливо посмотрел ему вслед и сказал с презрением:
- Вот такая у нас молодежь. Ни авторитетов, ни святого. Анекдотики про министра обороны, про лично президента… Видите ли, он не хочет служить в армии по принципиальным соображениям…
- Товарищ майор, - прервал Прасол. - Кто у нас следующий?
- Я бы предложил человека из списка на повышение. Вы увидите, какой это будет контраст с Пермяковым.
- Кто он?