…Пермяков аккуратно подвел мушку к левой лопатке Белого, который сидел в засаде на левой стороне шоссе. Когда на лугу простучал пулемет, Пермяков нажал на спуск. Выстрела не последовало, такое случается только в кошмарах, нередко преследующих военных, побывавших в бою: на тебя нападет противник, ты хватаешь верный "Макаров" ("Калашников" или ТТ), жмешь на спуск что есть сил, крючок ватно утопает, а оружие тупо молчит, не желая стрелять. И чужой уже рядом, его нож оказывается у твоего беззащитного горла…
Первым желанием было обвинить в неудаче кого–то другого. "Чертов Чумак! - подумал Пермяков с искренним возмущением. - Никому верить нельзя, кроме себя самого". Однако мысль мыслью, но руки привычно обследовали оружие, ища неисправность. И вдруг… что это?! Холодный пот жаркого стыда окропил лоб. Затвор автомата был заблокирован предохранителем. От волнения перед началом боя Пермяков забыл перевести рычаг в положение "огонь".
Чувство стыда оказалось настолько острым, что минуту, не меньше, Пермяков приходил в себя от пережитого унижения. Потом вскочил и бросился вдогонку за бандитом, который скрылся за соснами…
На опушке Белый увидел преследователя, на миг задергался и вскинул автомат. "Узи" захлебнулся в длинной очереди. Пермяков прыгнул в сторону, как футболист, пытающийся перехватить мяч, который летит в правый нижний угол ворот. Лужа, в которую плашмя плюхнулось его тело, плеснулась в стороны каскадами брызг. Струя, рванувшаяся из–под груди, угодила в подбородок, забрызгала грязью лицо.
Упав, Пермяков перекатился влево, сквозь зубы матюкнулся, вынул из подсумка гранату, зубами выдернул чеку и затаился. Снова прогрохотала очередь, такая же заполошная, что и первая.
"Не любишь? - про себя подумал о противнике Пермяков. - Это уже хорошо".
Он понял, что боевик ведет огонь, не видя цели, лишь для того, чтобы взбодрить себя, отогнать выстрелами чувство страха и одиночества.
В тишине между очередями, когда, по предположению Пермякова, противник перезаряжал автомат, он быстро приподнялся и метнул гранату.
Но Белый уже сорвался с места. Он летел через лес, не разбирая дороги. Стойко дерутся за правое дело, у бандитов первое стремление при шухере побыстрее смыться.
Еще вчера Белый считал, что ему нечего терять, что у него - эстонца, как и у латыша - все богатство, что хер да душа, что даже самая небольшая добыча сделает его богаче в сто раз; но теперь он понимал - Железный втянул всех их в настоящую беду, что зеленые хрустящие бумажки с портретами заморских президентов для них так и останутся призраками, а настоящее - это русские, преследующие его и остальных по пятам.
Белый уже понял: противник превосходит его по всем статьям - по смелости, ловкости, выносливости и мыслит четко, по–военному. Когда Белый лупил из автомата почем зря и спалил до конца весь свой невеликий боезапас, русский отмалчивался, да и теперь не стреляет, ждет удобного момента, чтобы сделать последний выстрел.
Белый бежал, не помня себя. Ему даже не хватило догадливости остановиться, замереть на месте, подняв руки: авось пощадят, возьмут в полон. Страх подкатил к горлу тугим комком, не давая возможности здраво мыслить. Тонкие ветви хлестали по лицу. Паутина липла ко лбу, рождая неприятное ощущение и противный зуд. Впереди из–за деревьев сквозь завесу водяной пыли светилось небо. Там лежало спасительное болото. Белый бежал к нему в надежде, что русский не сунется в гнилую трясину. А он, а он - помоги господи добежать! - окунется в нее с головой и с ходу будет ползти, ползти, пока хватит дыхания и осока скроет его от врага.
Белый бежал, слыша, как позади него гремели выстрелы: гугнявые израильские из автоматов "узи" и дробные сердитые из какого–то другого оружия. Там, откуда он умчался, случилось то, чего Железный, а вместе с ним и все они предполагали меньше всего. Русские перехитрили их, подловили и теперь торжествуя, торопили победу.
До болота оставалось совсем немного. Белый несся как волк, преследуемый собаками: прорывался напрямик через кусты, перепрыгивал через валежины. Автомат, который без патронов оказался ненужным, он зашвырнул в сторону и теперь судорожной хваткой жал в руке гранату - последнюю надежду на избавление от преследователя.
Белый уже видел зеленую сочную осоку на кромке болота. Обогнув сосну, он взмахнул перед собой рукой и через плечо швырнул назад, как мячик в игре, увесистую картофелину гранаты. В то же мгновение негромко тутукнул автомат Пермякова.
Ни взрыва своей гранаты, ни чужого выстрела Белый уже не слышал. Пуля ударила ему в затылок, с невероятной силой толкнула вперед. Нога зацепилась за красный корень сосны, змеившийся по берегу болота. Со всего маху Белый рухнул лицом вперед в гнилую воду, и ее темная гладь окрасилась кровью.
Подобрав чужой автомат, Пермяков бросился влево, где увидел фигуру выскочившего на поляну у трясины человека…
Прасол хлопнул дверцей и выскочил наружу. Не было ни страха, ни отчаянной смелости. Выстрелы, словно пропущенные через вату - негромкие щелчки ударяющихся о ветровое стекло машины майских жуков. Зато он отчетливо слышал свое собственное дыхание - напряженное, свистящее, будто у задыхающегося астматика. Прасол не глядел по сторонам. Он знал - его ребята делают дело как надо и контролировать их нет нужды. Все продумано, обговорено, проверено. Перед ним маячила лишь спина Железного - его почерневшая от пота между лопаток рубашка. "Быстро он сопрел", - подумал Прасол.
Железный бежал, не оборачиваясь. Лишь временами из–под его левой руки вырывалось оранжевое пламя. Бандит на ходу стрелял из–под мышки, не пытаясь даже прицеливаться. Такие выстрелы действуют только на нервных. Прасол не послал в ответ ни одной пули. Он знал: его молчание сбивает Железного с толку, заставляет нервничать, злиться.
Генеральский китель с чужого плеча мешал. Прасол на ходу сдернул его и отшвырнул в сторону. Бежать, однако, легче не стало: бронежилет сковывал движения, давил на грудь.
Не желая, а точнее, боясь рисковать жизнью своих подчиненных, Прасол запретил им игру в лихих удальцов. Но рисковать собственной жизнью ему запретить никто не мог. Его давно интересовал Железный. Было ясно, что фигура это не простая, с большими связями в криминальном мире Прибалтики и, что вполне вероятно, - со связями в эстонских государственных структурах. И вот теперь, когда Железный остался почти безоружным (может, и есть еще нож - это не страшно), Прасол решил взять его живым. Ко всему, он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы загнать противника до изнеможения.
Под ногами захрустела каменная крошка. Прасол не заметил, как они выбежали на берег. У самого уреза воды Железный неожиданно запнулся, нелепо взмахнул руками и со всей силы плюхнулся вниз лицом на камни берега.
- Кто?! - заорал Прасол и обернулся. Метрах в двадцати позади него с автоматом, который еще не успел опустить, стоял Пермяков. - Зачем?!
- А затем, - старший лейтенант, еще не отошедший от горячки боя, зло щурился, - чтобы никто не нарушал приказ. Было сказано: стрелять на поражение. Без предупреждения. А вы, товарищ полковник?!
- Ну, твою майло, Пермяков! Ну, уел!
Прасол махнул рукой, сел на пригорок и стал развязывать лямки, крепившие бронежилет.
- Укатали сивку крутые горки? - спросил Пермяков, забрасывая автомат за плечо.
- Нет, любезный, не горки, а годы, должно быть…
Прасол положил руку на грудь. Сердце билось часто и громко, казалось, его слышно всем. Потом оно испуганно трепыхнулось, и острая боль сжала грудину. Губы враз подернула синева.
Полковник прилег.
- Юра, не в службу… В кителе… я бросил… там валидол. Там…
Черный трибунал
Светлой памяти русских воинов -
лейтенанта Александра Шаповалова,
сержантов Евгения Поддубного, Олега
Юдинцева, рядовых Михаила Карпова и
Николая Масленникова, не пожелавших
отдать оружие армянским боевикам и
подло расстрелянных ими в армянском
городе Гюмри (бывшем Ленинакане) в
1992 году.
18 апреля. Четверг. г. Придонск
В этом южном городе пахло весной. Уже сняли зимнюю одежду горожане, перешли на летнюю форму военные. Природа рвалась к теплу и свету, но испепеляющая жара еще не наступила. По утрам с реки на жилые кварталы тянуло ветром, пропитанным запахами свежести. В домах широко распахивали окна, и тюлевые занавески, вырываясь наружу, плескались на свободе, как вольные паруса.
Весна звала к любви, доброте, примирению…
Большой серый дом на Садовой улице горожане именовали "генеральским", хотя сами обитатели называли его ДОСом. В переводе на общепонятный язык это читалось как "дом офицерского состава". Под таким сокращением в квартирно–эксплуатационных службах армии значатся дома, построенные военным ведомством для расселения семей офицеров. В ДОСе, как и в других домах города, текла жизнь, полная забот и тревог, лишений и трудностей, которые своему народу в эпоху "перестрйки" создали мудрые и проницательные правители Михаил Ничтожный и Прораб Борис.
Утром названного нами дня ДОС, как обычно, проснулся рано. В восемь часов сорок пять минут дверь одной из квартир третьего этажа открылась, и на лестничную площадку вышел моложавый, подтянутый полковник, невысокий ростом, крепкий.
- Дедуля, приходи побыстрее! - раздался сквозь открытую дверьтребовательный голос девочки.
- Костя, ты слышал? - спросила красивая полная дама в халате из зеленого тяжелого шелка. Она подошла к двери и улыбнулась мужу. - Не забудь, вечером нас ждут Лонжаковы.