Всего за 169 руб. Купить полную версию
- Богомолка, а богомолка… Как звать-то тебя? Иди сюда, поговорим. - Вслед за этим раздался грохот, словно упало что-то тяжелое, и оглушительный смех: - Ой, беда, ой, не могу… Сколько раз тебе, Семен, говорила, не ложись ты с краю… - причитала Фекла.
- Уймись, беспутная! - закричала проснувшаяся старуха. - То-то из тебя природа прет! Семен, успокой ты ее, ненасытную.
Проснулись дети на печи и застрекотали, как кузнечики. Алеше показалось, что нарисованный Бова-королевич тоже зашевелился, погрозил кому-то похожим на веретено копьем, и голубая лошадь затанцевала от нетерпения. Изба заскрипела, закашляла, и тут, перекрывая все шумы и шорохи, взвился альт юной Дарьи:
- Чего ты, Фекла, гогочешь? Чего ты горлу своему луженому передышки не даешь? Да пустите меня в чистую обитель, чтоб зрила я то чистое…
… И умолкла. Похоже, кто-то из парней, устав слушать сестрины вопли, закрыл ей ладонью рот.
- Пойдем отсюда, а? - Софья ощупью нашла Алешино лицо и зашептала ему в ухо. - Что они так все орут? Ох и крикливые…
- Это у них по женской линии, - ответил Алеша. Гроза прошла стороной. Далекие сполохи освещали горизонт. По приставной лестнице они залезли на высокий стог.
- Аннушка, что она на тебя так посмотрела?
- Понравился, - буркнул Алеша и смолк в испуге, надо же "понравилась!" Давно уж не делал он таких ошибок. - Спи, милая, - зашептал он Софье озабоченно. - Завтра поплывем на барке, дадим роздых ногам.
- А это не страшно - плыть? Мета, говорят, порожистая.
- Это прекрасно - плыть под парусом! - Расскажи про море… То, что вчера рассказывала.
Алеша подложил руку под голову и начал:
- Далеко отсюда стоит скалистый и голый остров. Когда-то ой звался Ретусари, и там на взморье меж двух дубов наш Петр поставил себе небольшой домишко, чтоб днем и ночью смотреть на море. Сейчас остров называется Кронштадт, нет тех дубов, нет и дома, но высятся у пристани мачты кораблей.
- Странная ты, Аннушка, - перебила вдруг Алешу Софья. - Ты очень странная. Никак тебя не пойму. Все мне кажется, что ускользает от меня что-то. Кажется, вот-вот поймаю это непонятное, но нет…
- Давай спать, - решительно сказал Алеша.
Он оставил Софье плащ, отполз на край стога и зарылся в сено. Хорошо, что он не видел широко раскрытых Софьиных глаз, которые внимательно за ним следили, не слышал ее шепота: "Странная… точно ряженая…"
6
До Твери Белова домчала почтовая карета. Везти его дальше чиновник отказался, туманно намекая на секретность груза. Саша понял, что с каждой верстой эта секретность будет возрастать, требуя дополнительной оплаты, а поскольку карман нашего героя не был перегружен звонкой монетой, он распрощался с чиновником и стал передвигаться дальше как придется - где пешком, где в карете, а то и в крестьянской телеге.
Мысли Белова были заняты Анастасией. Воображение рисовало мрачные картины - она в тюрьме, она плачет, ждет допроса, и никто не хочет ей помочь. "Скорее! Скорее!" - шептал юноша и уже не шел, а бежал вперед, сжимая кулаки от ненависти к ее обидчикам.
На четвертый день пути Белова подстерегало неожиданное приключение. Накануне его приютил на ночлег деревенский священник. Саша легко входил в доверие к людям и совершенно очаровал рассказами о московской жизни и хозяина дома, и попадью. На прощание он получил благословение, десяток вареных яиц и полезный совет - как скостить пятнадцать, а то и все двадцать верст пути.
- Впереди болото, - сказал священник. - Тракт делает огромную петлю, а ты иди напрямик. От храма к лесу и дальше тянется тропинка, она и доведет тебя по сухому до постоялого двора в Дрюкове. Только на всех развилках выбирай левую тропку и следи, чтобы солнце светило в правую щеку.
Саша поблагодарил за совет и зашагал по указанной тропинке. Через час ходьбы солнце странным образом переместилось и стало светить в затылок, потом и вовсе в левую щеку, а тропинка растворилась в болоте. Возвращаться назад было не в Сашиных привычках, он решил точно следовать совету, пошел напрямик и вскоре заблудился.
Березовый лес сменился чахлым, словно ржавчиной изъеденным кустарником, земля под ногами ходила ходуном и сочилась гнилой водой. Ярко-зеленые пятна трясины обступали Сашу со всех сторон.
Только к вечеру ему удалось выбраться на твердую землю. Вокруг шумели сосны. Он еле держался на ногах от усталости. Костюм его был в грязи, искусанное оводами и гнусом лицо распухло и бугрилось шишками. Он уже не кричал, не звал людей, а понуро брел куда-то, не разбирая дороги.
Внезапно лес кончился, и Саша увидел саженях в тридцати от себя едва различимую в сумерках коляску.
- Стой! - крикнул Белов осипшим голосом, боясь, что коляска растает в темноте, исчезнет, как мираж, и напролом через ракитник бросился к дороге.
Сидящий на козлах кучер пронзительно завопил, кубарем скатился на землю и кинулся бежать, продолжая вопить с таким ужасом, словно ожидал выстрела в спину.
- Умоляю, возьмите меня с собой, господа! - выдохнул Саша, с трудом открывая дверцу, и увидел, что просить было некого - коляска была пуста.
Похоже, ее оставили в большой спешке. На сиденье валялись пистолет и скомканный плащ, здесь же стоял открытый сак, полный бутылок. Одна из бутылок, на четверть опорожненная, стояла на полу. Когда Саша дернул дверцу, она упала, и вино пролилось на торчащий из-под сиденья плед. Саша схватил бутылку, поднял плед и увидел под ним ящик с увесистым замком. Он допил вино, аккуратно закрыл ящик пледом и пошел осмотреть коляску снаружи.
Причину задержки понять было нетрудно - коляска застряла в большущей луже и словно осела под тяжестью пирамиды из чемоданов, сложенных на крыше. Лошади стояли по колено в грязи. Завидев Сашу, они пытались переступить ногами, чтобы выбраться из топи, но сразу отказались от этой привычки и замерли, лениво помахивая хвостами.
Кучер не возвращался. Измученный Саша залез в коляску, поел вареных яиц и не заметил, как заснул.
Разбудил его далекий крик, который он вначале принял за волчий вой. "А-а-а", - доносилось с болот, слов разобрать было невозможно. Саша сложил руки рупором и стал кричать в ответ:
- Здесь, здесь! Идите сюда!
Далекие голоса приближались. Вскоре Саша увидел двигающиеся огни фонарей, и через несколько минут к коляске подошли трое мужчин, ведущие под уздцы лошадей.
Первый из них, молодой человек в дворянском платье, сунул в руки Саши фонарь и принялся радостно хлопать по коляске.
- Она! Всемилостивый боже… Она! Моя коляска! Поверите ли, сударь, - молодой человек, казалось, ничуть не удивился присутствию Саши, - я уже не чаял найти ее. Здесь кругом болота, и если бы не ваш голос, мы плутали бы до утра. А где ямщик?
- Удрал! Видно, принял меня за злоумышленника.
- Бездельник! Поверите ли, он совсем не знает дороги. А трус! Всю дорогу морочил мне голову разбойниками! По пути моего следования размыло мост. Мы поехали в объезд, попали в эту ужасную топь. Голубчики, - повернулся он к своим спутникам, как выяснилось, ямщикам с постоялого двора, - вы командуйте, а мы будем помогать. Не стоять же здесь до утра!
- Толкать будете, барин. Лошади отдохнули, впятером небось выдюжат.
Ямщик подал знак, лошади и люди дружно навалились и "выдюжили", коляска выбралась из топи.
- Боже, на кого мы похожи! Наплевать, почистимся утром. Прошу вас! - Молодой человек любезно распахнул перед Сашей дверцу коляски.
Они уютно расположились на сиденье, открыли бутылку вина.
- С кем имею честь? - галантно спросил незнакомец.
- Курсант навигацкой школы Белов.
- Чрезвычайно рад. Граф Комаров к вашим услугам. Куда путь держите?
- В Петербург.
- Не откажите в любезности воспользоваться моей коляской. Наш путь частично совпадает, хотя я еду гораздо дальше.
Утром на постоялом дворе Белов с трудом узнал в холеном щеголе того простого и веселого малого, с которым ночью они вытаскивали из грязи коляску. Комаров был разодет, накрахмален, напомажен. Атласный вышитый камзол с подкладными плечами скрывал полноту, обозначал талию. Граф поминутно охорашивался и трогал мизинцем крупную, овальной формы мушку, словно опасался, что она улетит.
Это был тип придворного франта, которых позднее окрестили "петиметрами". Они были воспитаны на французский манер, и все отечественное подвергалось их насмешке и осуждению. Заботы, помыслы, таланты этих великосветских кавалеров были посвящены, с точки зрения нормального человека, сущим пустякам: чтобы штаны сидели по фигуре, чтоб в этих штанах лежала табакерка самого модного фасону, чтоб эту табакерку уметь изящно открыть и с томной улыбкой похвастать перед такими же петиметрами. Саша презирал таких людей, но втайне завидовал их светскости и удачливости.
Показная томность, однако, не сделала Комарова менее разговорчивым, только слова он стал произносить с растяжкой и круглил губы, словно дул в невидимую дудку.
- Не желаете ли вина? - говорил он за завтраком. - Это не наша русская дрянь. Это великолепное французское вино. Пенится, как морской прибой. А вкус!.. Так на чем я остановился? Ах, да… Я не люблю Лондон. Я люблю Париж. В Париже всякий день праздник и все поют…
- Да? - поддерживал Саша светский разговор.