Всего за 59.9 руб. Купить полную версию
– Этих пока в пелевню, – оглянувшись, распорядился Крыжал и направился в богатую избу с четырехскатной – вальмовой – крышей, крытой серебристо блестевшей дранкой. Собственно, эта изба, пожалуй, единственная во всем селении, заслуживала названия дома, все прочие избенки казались просто полуземлянками – маленькие, черные, курные, не избы – берлоги медвежьи, лишь сквозь узкие волоковые оконца вьется синий угарный дымок. И как в такой избе вообще жить-то можно? Жуткая нищета, одно слово.
Пелевня – сколоченный из толстых досок сарай для мякины и соломы – оказалась довольно просторной, правда, чуть покосившейся от времени и налипшего на крышу снега. На земляном замерзшем полу там и сям виднелись остатки соломы, а в общем-то сарай был пуст.
– Ну, – едва затворилась дверь, вскинул глаза Митрий. – Что делать будем?
Прохор усмехнулся:
– Ну, ясно что – выбираться надо. Мужики-то про какой-то суд говорили. Интересно.
– Интересно ему, – Митька хмыкнул. – Как бы нам весь этот интерес боком не вышел. Ты-то что молчишь, Иване?
– Думаю, – усмехнулся в ответ московский дворянин. – Прохор, ты, чай, не разучился кулаками махать?
– Не разучился. А что?
– Да есть одна задумка.
Много времени не прошло, когда пленников вывели из пелевни. Тот самый седобородый дедок в окружении четырех парней с рогатинами ухмыльнулся и показал на избу с вальмовой крышей:
– Шлепайте!
Опустив головы, лжемонахи молча подчинились, не выказывая никаких попыток к сопротивлению. Поднявшись на высокое крыльцо, вошли в просторные сени, затем в горницу, где за длинным столом уже сидело человек пять во главе с буйнобородым Крыжалом. Обернувшись, Иван быстро повел глазами – окромя этих пятерых, из которых трое были явными стариками, в горнице наблюдались лишь две молодицы, скромно сидевшие в уголке у двери. Славно, ай, славно! Дверь толстая, сходу не вышибешь, и, главное, запор имеется – мощный такой крюк…
Иван насмешливо поклонился и, повернув голову, кивнул:
– Давай, Проша.
Р-раз! – рванулись заранее ослабленные веревки, те, что стягивали руки.
Два! – Митька бросился к двери, захлопнул, заложил крюком.
Три! – Прохор прыгнул на стол, ударил – оп, оп! Крайние, сидевшие на лавке парни влипли в стенки, деды, тряся бородами, полезли под стол. А главный… Главный потянулся к висевшей на стене пищали… Но не успел – Иван уже приставил к его шее выхваченный у кого-то из парней нож:
– Вот теперь поговорим.
– Ах вы ж, упыри…
– Ты не дергайся, – ласково предупредил Иван. – Не то, не ровен час, соскользнет ножичек…
Снаружи попытались отворить дверь – пока безрезультатно. Дверь-то была внутренней и, по новой, принятой в богатых домах моде, открывалась наружу – не вышибешь!
– А ну, вылезайте! – заглянув под стол, приказал дедам Митрий. – Садитесь вон, в уголок, поговорим. Пошто это вы тут казенных людей забижаете? Али же предались самозванцу?!
– Окстись, милостивец! – задребезжал один из дедов. – Мы завсегда царю-батюшке преданы.
– Вижу я, как вы преданы…
В этот момент главарь все ж таки дернулся – Иван не стал его резать, хоть, наверное, и надо было бы. Дернулся, нырнул под стол, выскочил и, оттолкнув Митьку, бросился к двери…
И получил хороший удар в скулу – Прохор-то не дремал!
Главарь оказался дюжим, с ног не упал, лишь замотал головой, словно оглушенный бык. А Прохор вновь замахнулся… Иван сдернул со стены пищаль…
– А ну, к стене все! – вдруг громко крикнула одна из девок, выдернув из-под шушуна увесистый кавалерийский пистоль с изящным колесцовым замком. И где только взяла такой? – Ну? Я кому сказала!
Девчонка повела пистолем, и все трое – Прохор, Иван и Митрий – вынужденно подчинились. Глаза у девицы были бешеными – пальнула бы запросто. Глупо так погибать, ни за что, просто так. Впрочем, другого выхода, кажется, не было…
– Митька, я валюсь девке в ноги, ты – прыгай и выбивай пистолет, – шепнул Иван. – Прохор – на тебе главный.
– Ну, упыри, – главарь зло ощерился, – ужо теперь посчитаемся.
Иван приготовился к рывку…
– Стой, Крыжал! – Девчонка неожиданно опустила пистоль. – Это не те!
Утром запорошило, пошел мелкий снег, и дед Митрофан, тот самый седобородый старик, что был с Крыжалом в лесу, стегнул лошадь:
– Н-но!
Полозья саней весело поскрипывали по узкой лесной дорожке, с обеих сторон окруженной высокими раскидистыми деревьями, настоящей чащобой, впрочем, дед Митрофан не боялся заблудиться и знай нахлестывал свою неказистую, но выносливую лошаденку.
Трое друзей вольготно раскинулись на мягкой соломе. Иван с Прохором довольно щурились, а Митрий, страдальчески морщась, покачивал головой – вчера перепил-таки перевару, уж больно настойчиво угощал староста Крыжал государевых людей, замазывал, так сказать, вину. Что поделать, для пущей достоверности Ивану пришлось разорвать голенище сапога да вытащить цареву подорожную грамоту, а потом еще ждать, когда найдут грамотного дьячка.
Получилось так, что местные крестьяне действительно обознались, что и было немудрено – незадолго перед появлением трех друзей какие-то три монаха здорово накуролесили в селе, пользуясь тем, что мужики во главе со старостой отправились на охоту. Заняли главную избу, избили парнишку-пономаря да изнасиловали племянницу старосты Глашку – ту самую девицу с пистолем. Пистоль-то она уж опосля выпросила у Крыжала, хотя – раньше надо было. С собой монахи-насильники прихватили лошадей и припасы, чем здорово подкосили все деревенское хозяйство. У каждого монаха, между прочим, имелась при себе и пищаль, и сабля; исходя из всего услышанного, приятели предположили, что эти отморозки такие же монахи, как и они сами – сиречь, лживые. Разобравшись таким образом с непонятками, парни обещали старосте не давать ходу обидам и расстались с миром, выпросив напоследок лошадь с санями и возчика – "довезти хоть до куда-нибудь". Вот дед Митрофан и вез, исполняя наказ старосты. Далеко, правда, не завез, выпустил у большака – все же срезали верст пятнадцать. Слез с саней, поклонился:
– Не поминайте лихом, робяты!
Парни улыбнулись:
– Счастливо!
И пошли дальше пехом, как и раньше. По обеим сторонам большака – шляха – тянулись все те же холмы, леса, перелески. Кое-где попадались поля, и чем дальше, тем больше, только вот засеянные они или брошенные, никак было не определить – снег. Дорога выглядела большей частью пустынной, лишь иногда попадались одиночные всадники, при виде "монахов" обычно прятавшиеся в лесу, из чего Иван заключил, что всадники эти – воры, направляющиеся в войска самозванца.
– Так мы и сами туда направляемся! – выслушав Ивана, с усмешкой заметил Митрий.
Иван тоже посмеялся – кто бы спорил?
– Что-то дорожка уж больно безлюдная, – пристально вглядываясь вперед, высказал опасение Прохор. – И деревень никаких по сторонам нет, кругом одни леса да косогоры. Не заплутать бы!
Впереди, за снежной пеленой вдруг показалось бревенчатое строение с высокой шатровой крышей, украшенной большим деревянным крестом, – часовня. Друзья переглянулись и прибавили шагу. Около часовни стояли сани, запряженные пегой лошадью, настолько худой, что под кожей ясно угадывались ребра.
Сняв шапки, парни вошли в часовню, где уже молились два светлоголовых отрока – по виду, крестьянские дети. Молились горячо, истово, и уже намеревавшиеся спросить дорогу приятели не стали им мешать, тихонько выйдя на улицу.
– Да подождем, – надев шапку, кивнул Митрий. – Пущай робята помолятся, выйдут – спросим.
Отроки молились долго, друзьям уже надоело ждать, но все не уходили, ждали – а вдруг и впрямь заплутали? Эвон, снежина-то – так и валит! Вдруг да повертку какую-нибудь пропустили или, наоборот, свернули не туда? По этакой-то дурацкой погоде все может быть.
Наконец отроки вышли.
– Эй, парни! – Трое друзей быстро направились к ним.
Завидев монахов, мальчишки вдруг со всех ног бросились прочь, к лесу, – и стоило немалых трудов их поймать.
– Да что ж вы бегаете-то? – неся обоих за шкирки, словно котят, недоумевал Прохор. – Надо же, и лошаденку свою бросили, и сани… Что, не надобны?
Пойманные молчали, а Иван покачал головой:
– Отпусти их, Прохор.
Едва бывший молотобоец поставил ребят на ноги, те повалились на колени в снег:
– Не убивайте за-ради Господа! Все отдадим, все, что хотите, сполним, токмо не мучьте!
– Та-а-ак, – протянул Иван. – А ну, поднимите-ка глаза, парни! Смелей, смелей… Теперь скажите-ка, с чего это вы взяли, что мы обязательно будем вас убивать и мучить? Что, у нас других дел нет? Или так на людоедов похожи? Ну? Что молчите? Отвечайте же!
Младшенький отрок заплакал, старший же вскинул глаза:
– Отпустите-е-е…
– Да отпустим! Вот те крест, отпустим! Сперва скажи: пошто нас за татей приняли? Ой, только не реви… На вот тебе монету. Бери, бери, не сомневайся – "пуло московское"!
Парнишка осторожно взял в руку маленькую медную монетку, не такую, конечно, маленькую, как "мортка" или "полпирога", но все ж не очень большую.
– Ну? – прикрикнул на него Иван. – Теперь говори, сделай милость!
– Монаси зловредные на большаке объявились, – шмыгнув носом, поведал мальчишка. – С пищалями, с саблями… Всех, кого ни встретят, направо-налево секут, грабят.
– Так уж и всех? – усомнился Митрий.
– Ну, не всех… С кем сладят.
– Чудны дела твои, Господи! – покачав головой, Иван посмотрел на своих спутников. – Что скажете? Не первый раз уж мы про этих монасей слышим!