Ардаматский Василий Иванович - Первая командировка стр 11.

Виталий к музыке был равнодушен, тем более к серьезной. Почему же он пошел на этот концерт и, вообще, почему он в тот вечер поступал так на себя не похоже? Он не может толком ответить себе на этот вопрос. Может быть, дело было вот в чем... Только что заседал институтский комитет комсомола, в котором он состоял два последние года учебы. И он все время думал, что для него это заседание последнее. Осенью, когда начнется новый учебный год, на первом общем собрании комсомольцев института о нем скажут как о выбывшем из состава комитета в связи с окончанием учебы. И ему было очень грустно. И одиноко. Остальные члены комитета были с первых курсов, они снова будут собираться в этой комнате и в будущем году. А он здесь в последний раз. С этим горьким чувством он и вышел на улицу Герцена...

Когда он однажды выложил это объяснение Люсе, она сказала:

- Поня-я-ятно. Ты решил мною открыть новую страницу своей жизни.

- Скажи лучше, кого у консерватории ждала ты? - спросил он.

- Это не имеет никакого значения, раз пришел ты. Пришел - и остался.

Выяснилось, что их судьбы в чем-то схожие. Люся тоже росла без отца. Но у нее не было и матери. Ее родители совсем еще молодыми погибли в железнодорожном крушении, возвращаясь из Сочи. Сначала ее взяла к себе тетя, а потом ее кормильцем и воспитателем стал старший брат Владимир, военный летчик. По рассказам Люси, кормильцем он был еще туда-сюда, а воспитатель - никакой. То и дело служба кидала его в разные концы страны. Только последние три года он, ссылаясь на свою ответственность за воспитание сестры, получил постоянную работу в Москве - обучал рабочих парней летному делу в заводском аэроклубе.

- Знаешь как он меня воспитывал? - рассказывала Люся. - Рано утром собирается в свой аэроклуб, а я - в школу. Пьем молоко с французскими булками. Мы два года так завтракали. Он посмотрит на меня, погрозит пальцем и скажет: "Смотри, Люська, чтобы никаких там!" Вот и все воспитание. Я, бывало, спрошу: "А что это значит - "никаких"? А у него на ответ и времени нет, убегает. Но, кажется, воспитывал он меня правильно. Главное, чему он меня научил, может, сам того не зная, - никогда никому ни в чем не врать. И еще - чтобы ни случилось, не вешать нос на квинту. Это было одно из любимых его выражений. По этим двум пунктам он жил и сам.

Отношения их сразу завернулись круто. Еще тем летом они стали близки. Люсин брат улетел на какие-то сборы аэроклубных инструкторов. Люся сказала Виталию об этом, когда они в Сокольниках стояли под деревом, прижавшись к корявому стволу, а над ними бушевала гроза.

- Как стихнет, на метро - и ко мне, - сказала она и добавила, точно извиняясь или желая что-то объяснить или, наоборот, от объяснения уйти: - Бюро погоды все-таки надо верить. Сказали, во второй половине дня - гроза, и вот вам, пожалуйте. Но не мокнуть же нам здесь, под деревом, весь выходной.

И он сразу стал волноваться. Он уже знал, что произойдет. Они же не дети. Но он этого страшился. Ему и сейчас как-то неловко про то вспоминать...

Потом, опустошенные, бессильные, они тихо лежали на тесной Люсиной постели. Смотря в ее сонные голубые глаза, он сказал шепотом:

- Ты моя первая девушка... первая.

- Хочу, чтобы последняя.

- А ты?

- По-мо-о-о-ему, первый тот, который последний.

Бог ты мой, сколько у него в тот вечер было счастья, нежности, гордости!..

Но вскоре началось между ними и что-то горькое. Ну, может, не горькое, а досадное, что ли... Он решил, что им надо расписаться. Сказал Люсе, что уворованной близости ему не надо.

- Боишься милиции? - непонятно рассмеялась Люся. - Нет оснований, ты не вор, я тебе все отдаю сама. Так в милиции и заявлю. И все. И ни слова о загсе...

Потом - мама... Она догадывалась, что у него с Люсей что-то серьезное, и не раз делала туманные, но достаточно прозрачные намеки. В общем, она хотела одного - чтобы все было честно и чисто. Но он все-таки боялся, что женитьба отнимет его у матери, и без того одинокой. Но однажды она сама прямо сказала, что хотела бы иметь невестку. Сказала: "Была бы у нас настоящая семья..."

А Люся разговоры о женитьбе неизменно переводила в шутку: "А ты, оказывается, порядочный формалист". Или: "Ну зачем тебе справка из загса? Будешь класть ее под подушку как оправдательный документ?.." Или вдруг вроде даже серьезно: "Нет ничего легче, как зарегистрировать брак, а более важно - сохранить любовь". Или опять со смехом и целуя его: "Давай поженимся в церкви, там при этом поют..."

В эту пору он первый раз повел Люсю домой, к маме. И Люся ей не понравилась. Она вела себя очень странно - самоуверенно и даже нахально. Такой он ее просто не знал, ни разу не видел. Она даже позволила себе сказать, что единственный сын - это очень опасный муж.

- Опасный для кого? - спросила мама,

- Для всех, - ответила Люся.

Мама даже покраснела.

В общем, не понравилась она маме. Виталий это ощущал каждую минуту, хотя мама была с ней очень мила, держалась весело, непринужденно, но именно эта веселость и была для Виталия тревожной.

Потом он проводил Люсю домой. В метро и всю дорогу до ее подъезда они говорили о воякой чепухе. Виталий чувствовал, что Люся за эту чепуху прячется.

- Возвращайся домой, - сказала она, как только они подошли к ее подъезду. - Тебе сейчас нужно быть с ней... - Она коснулась сухими губами его щеки и скрылась в подъезде.

Он вернулся домой. У мамы глаза были заплаканные. Боже, она даже припудрила щеки!

- Как тебе Люся? - спросил он, не желая оттягивать этот разговор ни на, минуту.

Мама долго молчала и вдруг спросила:

- А она не грубая... немного?

- Да нет, мама. Она сегодня держалась как-то странно, будто нарочно хотела показаться хуже.

- Ты говорил, она работает в справочном бюро?

- Да. И одновременно заочно учится в МГУ, на историческом.

- В справочном бюро, конечно, надо знать все. Чего там только не спрашивают! - усмехнулась мама и вдруг как-то обеспокоенно спросила: - Тебе же она нравится?

- Я люблю ее, мама, - тихо ответил Виталий.

- А раз любишь, о чем говорить? Поступай по сердцу.

И с этого дня между молодыми людьми началось вот то горькое или досадное... Разговоры о загсе прекратились. Спустя несколько дней после знакомства с его мамой Люся сказала серьезно:

- Давай отложим сие формальное дело. По-моему, мы оба к семейной жизни не готовы. К тому же тебе опять надо учиться.

Как раз в это время Виталия, только что окончившего институт, по решению райкома партии мобилизовали в НКВД, и он стал ежедневно уезжать за город, где была спецшкола для таких же, как он, свежеиспеченных чекистов.

Отношения с Люсей оставались прежние, но и с той же трещиной досады.

Когда Виталий узнал о своем назначении в тот далекий городок, подумал: "Ну вот, все теперь и решится, мы должны уехать, туда вместе".

Примчался к Люсе. Она выслушала его так спокойно, будто он говорил о поездке на выходной день за город. Он даже обиделся. А Люся, немного помолчав, сказала, и тоже очень спокойно:

- Знаешь что?! Сама судьба назначает нам главный экзамен. Поезжай. Я останусь в Москве. Мы оба сможем узнать, действительно ли мы не можем жить друг без друга. Правда, интересно это выяснить?

С тем он тогда и уехал.

Самарин прохаживался возле станции метро "Кировская". Люся жила поблизости, на улице Мархлевского. Как они сейчас встретятся? О чем будут говорить? Может, решат пойти в загс? И вдруг подумал, что идти в загс теперь просто нелепо - в понедельник он должен явиться по месту службы, и, что с ним будет во вторник, куда его кинет судьба, даже представить себе невозможно. И все-таки самое главное сейчас для него - война...

И тут он увидел, услышал военную Москву. На цоколе дома - белая стрела и надпись: "Бомбоубежище". Динамик на том же угловом доме разбрасывал четкие, тугие слова:

- "От Советского информбюро... Наши войска продолжали..."

- Виталий, здравствуй, - услышал он за спиной и обернулся.

Сначала он увидел только ее глаза - голубые, настежь распахнутые, радостные, безумно близкие, - потом он увидел ее такое знакомое платье - синее, в полоску, с глухим воротничком. Мгновенная встреча одних глаз - и они обнялись, слились губами. Затянулся этот их поцелуй на улице, но никто не обращал на них внимания - улице было не до них, да и привыкла улица, что сейчас все прощаются...

Люся отстранилась от него и рассмеялась:

- По-ошли ко мне, я приготовлю ми-ировую яичницу. - Она взяла его под руку, и они пошли. - Я даже водки купила.

Он шел молча, отдаленно слыша Люсин голос и гулко - удары крови в висках.

Сели за стол. Люся суетилась и говорила, говорила, говорила... Вот, оказывается, у брата нет рюмок: "Он со своими соколами пил из стаканов", "Сегодня я с великим трудом откупорила первую в своей жизни бутылку водки, дай бог, и последнюю", "А на работе у меня такой гвалт и шум, что к концу дня голова распухает!".

И вдруг сказала:

- Я почему-то решила, что ты погиб. Поглядела на карте, где твой город, потом услышала про него в сводке и решила...

- Могло случиться, - сказал он, удивившись про себя, что там он всерьез не думал, что может погибнуть, хотя и делал все, чтобы этого не случилось. И спросил: - Уронила горькую слезу?

Люся кивнула, глядя прямо ему в глаза:

- А как подумала, сразу пошла к твоей маме. Такая тоска взяла, и никого нет вокруг. Она у тебя молодец. Разгадала меня. Говорит: "Витальку не так просто убить". Уверенно так сказала, а у самой в глазах - страх. Хорошо мы с ней тогда посидели. Тебе не икалось однажды... там?