Чёрный Саша - Сатиры стр 9.

Наглость и ханжество, блуд, лицемерье,

Ненависть, хамство, и жадность, и лесть

Несутся, слюнявят кровавые перья

И чертят по воздуху: правда и честь!

1909

По мытарствам

У райских врат гремит кольцом

Душа с восторженным лицом:

"Тук-тук! Не слышат… вот народ!

К вам редкий праведник грядет!"

И после долгой тишины

Раздался глас из-за стены:

"Здесь милосердие царит, -

Но кто ты? Чем ты знаменит?"

"Кто я? Не жид, не либерал!

Я "Письма к ближним" сочинял…"

За дверью топот быстрых ног,

Краснеет райских врат порог.

У адских врат гремит кольцом

Душа с обиженным лицом:

"Эй, там! Скорее, Асмодей!

Грядет особенный злодей…"

Визгливый смех пронзает тишь:

"Ну, этим нас не удивишь!

Отца зарезал ты, иль мать?

У нас таких мильонов пять".

"Я никого не убивал -

Я "Письма к ближним" сочинял…"

За дверью топот быстрых ног,

Краснеет адских врат порог.

Душа вернулась на погост -

И здесь вопрос не очень прост:

Могилы нет… Песок изрыт,

И кол осиновый торчит…

Совсем обиделась душа

И, воздух бешено круша,

В струях полуночных теней

Летит к редакции своей.

Впорхнувши в форточку клубком,

Она вдоль стеночки, бочком,

И шмыг в плевательницу. "О!

Да здесь уютнее всего!"

Наутро кто-то шел спеша

И плюнул. Нюхает душа:

"Лук, щука, перец… Сатана!

Ужель еврейская слюна?!"

"Ах, только я был верный щит!"

И в злобе выглянуть спешит,

Но сразу стих священный гнев:

"Ага! Преемник мой - Азеф!"

1909

Панургова муза

Обезьяний стильный профиль,

Щелевидные глаза,

Губы - клецки, нос - картофель:

Ни девица, ни коза.

Волоса - как хвост селедки,

Бюста нет - сковорода,

И растет на подбородке -

Гнусно молвить - борода.

Жесты резки, ноги длинны,

Руки выгнуты назад,

Голос тоньше паутины

И клыков подгнивших ряд.

Ах, ты, душечка! Смеется -

Отворила ворота…

Сногсшибательно несется

Кислый запах изо рта.

Щеки глаз припали к коже,

Брови лысые дугой.

Для чего, великий боже,

Выводить ее нагой?!

1908

Молил поэта Блок-поэт

Я обращаюсь к писателям, художникам,

устроителям с горячем призывом

не участвовать в деле, разлагающем общество…

А. Блок. Вечера "искусств"

Молил поэта

Блок-поэт:

"Во имя Фета

Дай обет -

Довольно выть с эстрады

Гнусавые баллады!

Искусству вреден

Гнус и крик,

И нищ и беден

Твой язык.

А publicum гогочет

Над тем, кто их морочит".

Поэт на Блока

Заворчал:

"Merci! Урока

Я не ждал -

Готов читать хоть с крыши

Иль в подворотней нише!

Мелькну, как дикий,

Там и тут,

И шум и крики

Всё растут,

Глядишь - меня в итоге

На час зачислят в боги.

А если б дома

Я торчал

И два-три тома

Натачал,

Меня б не покупали

И даж не читали… "

Был в этом споре

Блок сражен.

В наивном горе

Думал он:

"Ах! нынешние Феты

Как будто не поэты… "

Между 1910 и 1913

Честь

Когда раскроется игра -

Как негодуют шулера!

И как кричат о чести

И благородной мести!

1910

Вешалка дураков

1

Раз двое третьего рассматривали в лупы

И изрекли: "Он глуп". Весь ужас здесь был

в том,

Что тот, кого они признали дураком,

Был умницей, - они же были глупы,

2

"Кто этот, лгущий так туманно,

Неискренно, шаблонно и пространно?"

- "Известный мистик N, большой чудак".

- "Ах, мистик? Так… Я полагал - дурак".

3

Ослу образованье дали.

Он стал умней? Едва ли.

Но раньше, как осел,

Он просто чушь порол,

А нынче - ах злодей -

Он, с важностью педанта,

При каждой глупости своей

Ссылается на Канта.

4

Дурак рассматривал картину:

Лиловый бык лизал моржа.

Дурак пригнулся, сделал мину

И начал: "Живопись свежа…

Идея слишком символична,

Но стилизовано прилично"

(Бедняк скрывал сильней всего,

Что он не понял ничего),

5

Умный слушал терпеливо

Излиянья дурака:

"Не затем ли жизнь тосклива,

И бесцветна, и дика,

Что вокруг, в конце концов,

Слишком много дураков?"

Но, скрывая желчный смех,

Умный думал, свирепея:

"Он считает только тех,

Кто его еще глупее, -

"Слишком много" для него…

Ну а мне-то каково?"

6

Дурак и мудрецу порою кровный брат:

Дурак вовек не поумнеет,

Но если с ним заспорит хоть Сократ, -

С двух первых слов Сократ глупеет!

7

Пусть свистнет рак,

Пусть рыба запоет,

Пусть манна льет с небес, -

Но пусть дурак

Себя в себе найдет -

Вот чудо из чудес!

Между 1909 и 1910

Читатель

Я знаком по последней версии

С настроеньем Англии в Персии

И не менее точно знаком

С настроеньем поэта Кубышкина,

С каждой новой статьей Кочерыжкина

И с газетно-журнальным песком.

Словом, чтенья всегда в изобилии -

Недосуг прочитать лишь Вергилия

Говорят: здоровенный талант!

Но еще не мешало б Горация -

Тоже был, говорят, не без грации…

А Шекспир, а Сенека, а Дант?

Утешаюсь одним лишь - к приятелям

(чрезвычайно усердным читателям)

Как-то в клубе на днях я пристал:

"кто читал Ювенала, Вергилия?"

Но, увы, (умолчу о фамилиях),

Оказалось, никто не читал!

Перебрал и иных для забавы я:

Кто припомнил обложку, заглавие,

Кто цитату, а кто анекдот,

Имена переводчиков, критику…

Перешли вообще на пиитику -

И поехали. пылкий народ!

Разобрали детально Кубышкина,

Том шестой и восьмой Кочерыжкина,

Альманах "Обгорелый фитиль",

Поворот к реализму Поплавкина

И значенье статьи Бородавкина

"О влияньи желудка на стиль"…

Утешенье, конечно, большущее…

Но в душе есть сознанье сосущее,

Что я сам до кончины моей,

Объедаясь трухой в изобилии,

Ни строки не прочту из Вергилия

В суете моих пестреньких дней!

1911

Трагедия

К вопросу о "кризисе современной русской литературы"

Рожденный быть кассиром в тихой бане

Иль агентом по заготовке шпал,

Семен бубнов сверх всяких ожиданий

Игрой судьбы в редакторы попал.

Огромный стол. Перо и десть бумаги -

Сидит бубнов, задравши кнопку-нос…

Не много нужно знаний и отваги,

Чтоб ляпать всем: "возьмем", "не подошло-с!"

Кто в первый раз - скостит наполовину,

Кто во второй - на четверть иль на треть…

А в третий раз - пришли хоть требушину,

Сейчас в набор, не станет и смотреть!

Так тридцать лет чернильным папуасом

Четвертовал он слово, мысль и вкус,

И наконец опившись как-то квасом,

Икнул и помер, вздувшись, словно флюс.

В некрологах, средь пышных восклицаний,

Никто, конечно, вслух не произнес,

Что он, служа кассиром в тихой бане,

Наверно, больше б пользы всем принес.

1912

Жестокий бог литературы!

Жестокий бог литературы!

Давно тебе я не служил:

Ленился, думал, спал и жил, -

Забыл журнальные фигуры,

Интриг и купли кислый ил,

Молчанья боль, и трепет шкуры,

И терпкий аромат чернил…

Но странно, верная мечта

Не отцвела - живет и рдеет.

Не изменяет красота -

Всё громче шепчет и смелеет.

Недостижимое светлеет,

И вновь пленяет высота…

Опять идти к ларям впотьмах,

Где зазыванье, пыль и давка,

Где все слепые у прилавка

Убого спорят о цветах?..

Где царь-апломб решает ставки,

Где мода - властный падишах…

Собрав с мечты душистый мед,

Беспечный, как мечтатель-инок,

Придешь сконфуженно на рынок -

Орут ослы, шумит народ,

В ларях пестрят возы новинок, -

Вступать ли в жалкий поединок

Иль унести домой свой сот?..

1912