Всего за 319 руб. Купить полную версию
Вася быстро соскакивает с постели и подходит к окну.
- Зачем он прислал?
- Дуду вот принесла, - отвечает Лушка. - Ну и дуда же! Поет, ровно живая.
Лушка сует Васе в окно аккуратно высверленную из липы дудочку со многими отверстиями.
- Это Тишка сам сделал? - удивляется Вася.
- Сам, сам, а то как же. Лопнуть мне на этом месте! - клянется Лушка.
Но эту же самую дудку Вася давно видел у Тишки, который купил ее на ярмарке в Пронске и извлекал из сундука только по большим праздникам. Значит, Тишка отдал ему самое дорогое, что у него есть!
Дудочка нравится Васе; он старается ее разглядеть при смутном свете звезд.
- А что Тишка сказал? - спрашивает Вася.
- Велел спросить, бросали тебе кровь или нет, - говорит Лушка.
Но даже в темноте Вася видит по лицу Лушки, что она врет. Это ей самой хочется узнать, бросали ли ему кровь.
И Васе становится жалко, что этого не сделали, потому что не каждому человеку бросают кровь и дают пить бальзам.
Вася вздыхает.
- Нет, - говорит он, - только ставили пиявки.
- Страсти господни! - шепчет Лушка. - А по деревне болтают, что немец из тебя ошибкой всю кровь выпустил.
- Ну да, - с обидой говорит Вася, - как же, дам я немцу из себя кровь выпускать! Вот глупая! А почему Тишка не пришел сам?
- Боится барыни, - отвечает Лушка. - Он у нас пужливый.
- Ладно, - говорит Вася. - Отнеси ему булку. Он мне тогда хлеба дал.
Вася шарит по столу, разыскивая тарелку со сладкими булочками, заготовленными нянькой на ночь. Но в темноте рука его задевает глиняный кувшин с молоком и опрокидывает его на пол.
Лушка исчезает, как мышь, а Вася подхватывает свою дудку и прячется в постель.
Ниловна в ужасе мечется по комнате. Со сна она не может разобрать, где дверь, где окно, где кровать.
Вася смеется:
- Нянька, это я хотел молока налиться и опрокинул кувшин.
- Да уж никак здоров, батюшка? - радостно говорит Ниловна и начинает креститься. - Слава тебе, господи!
Потом, кряхтя и охая, зажигает свечу и наводит порядок в комнате, опускает оконную штору и снова садится на свое место, у постели.
А Вася отворачивается к стене, нащупывает засунутую под подушку Тишкину дудку и сладко засыпает под мерное трюканье сверчка.
Глава седьмая
"ЭВВАУ! ЭВВАУ!"
Только что прошел короткий весенний дождь с грозой. На горизонте еще видна за дальним лесом уходящая лилово-сизая туча, которую свирепо бороздят уже бесшумные молнии. Еще в водосточной трубе журчит последняя струйка дождевой воды, а за окном уже звенят зяблики, и по мокрой траве осторожно шагают, боясь замочиться, молчаливые куры с опущенными хвостами.
Вася сидит на подоконнике, в халате, в мягких туфлях. На коленях у него лежит раскрытая книга. Это та самая французская книга, которую взяла из отцовского шкафа Жозефина Ивановна и дала ему недавно прочитать. Тогда он отложил ее в сторону. Но во время болезни она снова попалась ему на глаза. То было описание кругосветного путешествия капитана Джемса Кука.
И вот уже целых три дня, как Вася не выпускает книгу из рук. Он даже похудел немного от долгого чтения. Да и как было не читать!
Он плыл на корабле "Резолюшин" бурной Атлантикой, ласковыми тропиками, попадал в страшные ураганы Тихого океана, побывал среди жителей Ново-Гебридских островов, штормовал, лежал в дрейфе при полном штиле, заходил в бухту Петра и Павла на Камчатке.
- Ах! - воскликнул Вася, захлопнув книгу. - Кто же сей отважный капитан Джемс Кук? Ужель никто из россиян не мог бы сравняться с ним?.. Нянька, - говорит он вдруг, - а ты знаешь, сколь велика Россия?
- Как же не знать, батюшка, - отвечает Ниловна, снуя с тряпкой из угла в угол. - Как в шестьдесят восьмом году твоя покойная маменька, царствие ей небесное, собралась на богомолье к Троице-Сергию, так ехали мы на своих пятеро суток. А кони были получше нынешних. Агафон Михайлыч тогда молодой был, непомерной силы человек, лошадь под брюхо плечами поднимал, а и тот с трудом четверик сдерживал.
- Ничего-то ты, нянька, не понимаешь... - говорит Вася, с сожалением качая головой. - Разве это Россия? Это только некая часть, вот такой крохотный кусочек. Я про всю Россию говорю.
- Где же мне, батюшка, знать, - отвечает нянька. - Старуха уж я.
- Мадемуазель Жозефина, - говорит он тогда по-французски гувернантке Жозефине Ивановне, на минуту заглянувшей в комнату, - а вы знаете, как огромна Российская империя?
- О, это очень большая страна, - быстро соглашается Жозефина Ивановна. - Франция - тоже очень большая страна. Когда я жила в Ионвиле со своими родными...
"Ну, теперь поехала! - думает Вася. - Лучше ее не трогать".
И чтобы отвлечь старушку от воспоминаний ее молодости, хорошо известных ему, Вася соскакивает с подоконника и заводит другой разговор.
- А знаете, Жозефина Ивановна, - говорит он, - книжка, которую вы мне дали, очень интересная. Я ее уже прочел.
- Уже прочли? - удивляется Жозефина. - Всю? Всю прочли?
- Всю! - говорит Вася и хлопает книгой по колену.
- Но, Базиль, - пугается Жозефина Ивановна, - там были заложенные страницы. Я забыла вам сказать, что этого читать нельзя.
- Это об островитянах-то? - спрашивает Вася.
- Да, да, Базиль. Они там у себя ходят совершенно... ну... совершенно без платья. Этого читать нельзя.
Вася громко смеется:
- Все, вес прочел! И, знаете, Жозефина Ивановна, это самое интересное, - дразнит он старушку.
- Вы очень плохо сделали, Базиль; вы очень много читали и очень мало кушали, - говорит Жозефина Ивановна и быстро выходит из комнаты.
- А может, батюшка, - обращается Ниловна к Васе, - может, и впрямь откушать чего изволишь? Может, киселька малинового с миндальным молочком? Может, ватрушечку со сливками? Вишь, Жозефина Ивановна обижается на тебя.
Вася отрицательно качает головой.
- Ни ани, ни нуа не хочу, - отвечает он. - У меня табу расиси.
- Чего, чего? - недоумевает Ниловна. - Это где же ты выучился такой тарабарщине? От цыган слышал, что ли?
- Не от цыган, а от жителей острова Тана, нянька. Я был в путешествии.
- Господи, батюшка, уж не повредился ли ребенок? - ворчит про себя Ниловна. - В каком же путешествии. Васенька, когда ты из горницы который день не выходишь?
- A вот!
И Вася потрясает в воздухе книгой.
- А ты не зачитывайся, батюшка, - советует Ниловна. - От этого повреждение ума может получиться. Ты бы и впрямь покушал чего.
- Я же тебе сказал уже!
- Да разве я по-тарабарски понимаю, батюшка! Я, чай, православная.
- Я тебе сказал, - поясняет Вася, - что ни есть, ни пить не хочу, что брюхо у меня полно. - И вдруг громко кричит в окно: - Эввау! Эввау!
Господь милосердный, да что с тобой? - пугается "нянька.
- Это я ему. Гляди, кто по дороге-то идет! Эввау! Ниловна выглядывает в окно.
- Ну кто? Тишка. Гуся несет. Наверно, гусь куда ни на есть заблудил, он его поймал и несет домой.
- Эввау, Тишка! - кричит Вася. - Арроман, иди сюда. Не гляди на эту старую бран! - Вася знаками показывает на няньку.
Но Тишка, пугливо озираясь по сторонам, ускоряет шаг и, не глядя в сторону Васи, исчезает из виду.
- Побежал к своей эмму, - говорит Вася. - Эввау - это кричат, если рады кого видеть; Арроман - это мужчина, а бран - женщина. Эмму - хижина. Тишка убежал в свою хижину, потому что трус.
- Не трус, а тетенька не велели ему сюда ходить. Он приказ тетеньки сполняет.
- Это або, - замечает Вася. - А может, ему хочется ослушаться?
- Тогда, значит, на конюшню, - говорит Ниловна.
- Ну, и або.
- А это что за слово такое?
- Это значит - нехорошо.
- Ну, - говорит Ниловна, - по-твоему, может, и нехорошо, а по-моему - хорошо, потому установлено от бога: раб да слушается господина своего.
Пообедав последний раз в постели, Вася от нечего делать уснул.
И снился ему легкий, как облако, корабль с белыми парусами. И снился ему океан, по которому ходили неторопливые, мерно возникавшие и мерно же исчезавшие волны, и весь безбрежный простор его тихо колыхался, как на цепях.
Сон этот был так реален, что когда Вася просыпался, то и в полусне еще чувствовал это мерное и торжественное колыхание.
Глава восьмая
ДУБОВАЯ РОЩА
Отъезд в Москву был назначен на 15 июня.
В эти последние дни пребывания в Гульёнках Васе была предоставлена тетушкой полная свобода.
Потому ли это произошло, что она решила дать мальчугану проститься со всем тем, что окружало его с детства и было знакомо и дорого, или просто махнула на него рукой, но только с утра до вечера он мог пропадать, где ему вздумается.
И самое удивительное, что Тишка с молчаливого разрешения тетушки по-прежнему сопровождал его.
За это время Вася успел побывать всюду и прежде всего на пруду.
Опрокинутый дощаник, виновник столь бурных событий в жизни Васи, находился на прежнем месте. Но теперь по днищу его проворно бегала, что-то поклевывая, синяя трясогузка.
Сняв одежду, ребята проворно поплыли к дощанику. Трясогузка тотчас же с тревожным писком вспорхнула, а ребята, взобравшись на дощаник, начали танцевать на нем, выхлюпывая воду из-под его днища. И звонкие голоса их невозбранно будили тишину старого парка.
- Тебя не тошнит, когда ты качаешься на качелях? - спрашивает вдруг Вася у Тишки.
- Не, - отвечает Тишка, - хоть как хочешь качай.
- Ну, значит, ты морской болезнью не заболеешь. Это хорошо. Поплывем!