Но были бы и пасмурные дни, моросил бы мелкий дождик, и серые стены сверкали от влаги, а серые холмы казались бы причудливой паутиной. Церковные дворы Гэллоуэя сочились бы влагой, а серые камни высовывались из высокой, неухоженной травы. Мы бы предавались меланхолии и читали надписи на могильных плитах ковенантеров, глубоко врезанные в неподатливый материал слова эпитафий, заполненные водой, словно над ними кто-то горько плакал.
И еще нас ждали бы росистые утра, и мы вставали бы очень рано и видели тени белых ферм, странным образом лежащие на траве, наши отпечатки - черные на холодном серебре росных лугов, - и нас восхищал бы солнечный свет, пробивающийся сквозь полупрозрачные кроны березовой рощи, сверкающий на кроваво - красных ягодах рябины. Мы молча шли бы по дорогам между серыми каменными оградами, чтобы вернуться к завтраку - обильному, с беконом или последним в этом сезоне молодым лососем.
И мы гуляли бы под дождем, который так часто омывает Гэллоуэй, делает траву ярко-зеленой, а стены более темными, а иногда, поставив рядом тарелку сыра и кружку эля, мы доставали бы из надежно защищенного от непогоды кармана сумки томик Мактаггарта, вытягивали ноги к огню гостиничного очага и читали страничку-другую из его "Энциклопедии".
Мне было всего шесть лет от роду… бегал повсюду, ловил бабочек, строил домики на речных берегах и украшал их белесыми ракушками, принесенными со взморья; переходил вброд ручьи, бежавшие возле дома, и пересохшие русла. Единственной спутницей моей была сова; мне принесли ее птенцом из старого замка; я кормил ее мышами, но потом она нашла местечко на чердаке зернохранилища и стала сама в избытке ловить мышей; однажды она вылетела из своего скверно пахнущего укрытия, чтобы искупаться, она делала это в бочке у двери, и тут вышел петух и вонзил огромные шпоры в череп моей бедной совушки. Я много дней ее оплакивал. Наконец меня решили вместе с сестрами отправить в школу, и тут начались настоящие бедствия. Ничего-то я не мог выучить. Меня отправили на латынь раньше, чем толком освоил английский, позднее я слышал фразу: "Нельзя отправлять ученика изучать латынь, пока он слишком мал". По правде говоря, я был слишком мал для этого, и ничего не мог выучить. Меня то и дело пороли, и спасло меня от безвременной смерти лишь решение родителей покинуть Леннокс-Плантон и отправиться на ферму Торрз в приходе Кирккадбрайт. Сельская школа находилась рядом с нашим домом, надо было только холм миновать. Учитель вообще не учил нас латыни. И там было кое-что хорошее для меня: это был совсем простой, спокойный человек, он хорошо учил счету, мог читать и отлично писал. Если я освоил какую ученость или приобрел талант, так все благодаря ему, я в долгу перед этим учителем за все, в чем преуспел. Был бы он деспотом, который дает задания, обязывает школьников зубрить их, а потом порабощает умы в их нежном состоянии, и который совсем не ценит чувства, тогда про меня, Мака, никто бы и не услышал. Я бы выполз из такой школы, как искусственный червь, слепленный человеком, и искры бы живой во мне не осталось. А когда бы ни случались по соседству охота на лис, кораблекрушение или добрая игра или что еще подобное, школа сразу распахивалась для всех, кто хотел побежать и посмотреть; и я тоже редко оставался в классе. Я не так уж заботился о своих книгах, предпочитая игры и забавы, поиски яиц чаек, карабкался на деревья, чтобы посмотреть на птенцов в гнездах, ходил на рыбалку, посещал все лотереи, чаепития, ярмарки, а почему бы нет? Как только появлялись признаки, что предстоит нечто интересное, я сразу был там; ничто не могло удержать меня, но по мере взросления я находил в этом все меньше новизны.
Я бы назвал этот отрывок хорошим, честным повествованием. В этом человеке определенно сохранилось нечто мальчишеское. Джон продолжает:
На тринадцатом году жизни я вступил в школе в ссору со всеми учителями сразу и в гневе и разочаровании покинул их всех. Этим весьма были недовольны мои родители; однако они позволили мне самому принимать решение, и раз уж я теперь хотел работать, они давали мне небольшие поручения на ферме, и вскоре я стал понимать, что жизнь не так уж легка; тогда я стал учиться ремеслу; мельничное дело считалось хорошим занятием, или профессия корабельного плотника, но я ни с тем, ни с другим жизнь связывать не хотел. Меня больше привлекало книгопечатание. Я написал в фирму "Оливер и Бойд" в Эдинбурге, изложил свою просьбу принять меня учеником. Но мне на письмо так и не ответили. Я написал снова, на этот раз в "Фэйрбейн и К", в том же городе, а также мистеру Джексону в Дамфрис, но не получил ответа ни от одного из них, что повергло меня в уныние. Именно в то время стал я испытывать меланхолию, работая там, откуда мне ужасно хотелось выбраться. Здесь я мог бы упомянуть, что с того вечера, когда мама сказала мне, что рано или поздно я умру и надо мной будет насыпан холмик холодной земли, я так и не смог избавиться от этой мысли. Юный мой ум был повергнут этим в глубокий шок из-за первого столкновения с жестокой правдой. Итак, уяснив, что мне никак не удается пойти учиться на печатника, я сильно жалел себя и стал склонен к детским выходкам; как поется в старинной песне:
Я покупал и брал взаймы,
Учился день и ночь,
О чем священник толковал,
Запоминал точь-в-точь.Живший по соседству друг показывал мне имевшуюся у него "Британскую энциклопедию"; он всегда, когда я хотел, давал мне том, и я должен признаться, что извлек из его доброты немалую выгоду. Из этой книги я узнал больше, чем в Эдинбургском колледже, куда отправился пешком, с палкой в руках, когда мне исполнилось девятнадцать. До того я успел побродить по Англии, не раз влюблялся, писал стихи и еще черт знает что…
Бедный Джон Мактаггарт! Холодная земля на могиле, которой он так сильно боялся, вскоре накрыла его, и ничего не осталось от него, кроме книги, в которую он с таким блеском собрал местные байки и примечательные факты, эксцентричные истории и словечки.
Итак, вытянув ноги к каминной решетке, слушая, как в окно стучится гэллоуэйский дождь, мы стали бы беседовать о том, как обогатилась бы шотландская литература, если бы эдинбургские издатели ответили на письмо неизвестного молодого человека с грубоватым, жестким для произношения гэллоуэйским именем. Мой восторг перед ним становился все сильнее, по мере того как я читал "Энциклопедию". Он, безусловно, был духовным наследником Бернса, и, читая эти юношеские опыты прозы, я не могу избавиться от чувства, что при удаче и более крепком здоровье Джон Мактаггарт мог бы восполнить пробел в шотландской литературе, которой все еще не хватает прозы на национальном языке. У него был острый, наблюдательный ум, чувство юмора, дар излагать свои наблюдения кратким и живым слогом, мало обязанный искусству, но очень много - личностным качествам автора и его опыту. Кто, например, смог бы лучше описать старинную игру у огня, называемую "Подкладка и одежка":
Одно из наиболее знаменитых развлечений - огненное кольцо. Чтобы начать игру, один из стоящих кругом игроков произносит следующее:
Далеко ходил,
Целых семь лет бродил,
В пахарях согласья нет -
Кто мне даст совет?Вместо пахаря можно назвать любую другую профессию; но как только она выбрана, игрок может называть дальше только орудия данного ремесла. Он должен требовать их у других и выигрывать. Но самую важную и необходимую вещь он называет лишь одному человеку по выбору, и тот не может ему ничего предлагать, поскольку знает, что это сразу приведет к "изнанке", то есть к заключению в круг. На первом этапе стоящий слева от "пахаря" делает первое предложение примерно так: "Я дам тебе резак для твоего ремесла". "Пахарь" отвечает: "Я не стану благодарить тебя за резак, у меня он уже есть". Тогда другой предлагает еще один инструмент, соответствующий промыслу, например уздечку, тот снова отказывается, потому что загадал не этот предмет, затем следуют мешок, мотыга, лопата, грабли и так далее; пока кто-то не предложит борону, загаданный предмет, который был заранее назван доверенному игроку. Это сразу переводит "пахаря" внутрь круга, из которого он может выбраться следующим образом.
"Пахарь" говорит одному из игроков: "Есть ли у тебя три вопроса и два приказа или три приказа и два вопроса для меня?" Если ответит на вопросы и сможет выполнить задания, он освободится. Предположим, выбрали первый вариант, два приказа и три вопроса, далее разговор может идти примерно так: "Я приказываю тебе поцеловать посох". И он должен поцеловать грязную, закопченную кочергу. Или еще нечто неприятное.
Вопросы тоже ставятся так, чтобы чувствительно задевать игрока, который должен отвечать на них.
Скажем, его спрашивают: "Предположим, ты оказался в постели с Мэгги Лоуден и Дженни Логан, двумя твоими подружками, одна - с одной стороны кровати, другая - с другого бока, и какую ты станешь первой тискать?" И игрок отвечает, например: Мэгги Лоуден, ко всеобщему восторгу.
"Во-вторых, предположим, ты стоишь голым на холме, и кого ты станешь звать к себе - Пегги Киртл или Нелл О’Киллиминджи?" Игрок снова выбирает одно имя.
"И, наконец, предположим, ты оказался в лодке с Тибби Тейт, Мэри Кайрни, Салли Снэдрап и Кейт О’Миннейви, и кого из них ты захочешь утопить? Кому вдуешь? Кого привезешь на сушу? И на ком женишься?" И он снова отвечает, а компания веселится, когда он произносит, например: "Я утоплю Мэри Кайрни, вдую Тибби Тейт, привезу на берег Салли Снэдрап и женюсь на сладкой Кейт О’Миннейви".
И так заканчивается игра, уступая место другим - "Вилли Вайн", "Плотина" или "Легендарные истории".