Жестянка весит граммов пятьсот-шестьсот. Рапорт и выписка с личными документами - столько же. И около килограмма писем! Много ли это? Школьная тетрадь весит 35 граммов. Двадцать с лишним тетрадей! А писали убористо. Бумагу экономили. И лист было принято использовать с двух сторон. Таким образом, текста в переводе на машинописный стандарт - приблизительно десять тысяч строк.
О чем же писали измученные люди, заброшенные за многие тысячи километров от дома в самое сердце Арктики? Например, юная Ерминия Жданко, больше всех переживавшая разлуку с родными? Наверное, о бескрайних льдах, холоде и мраке длинных полярных ночей. О невообразимо тяжелой жизни в тесных промерзших насквозь каютах, болезнях и страхе перед неизвестным будущим. О неизбежных в таких нечеловеческих условиях ссорах и разногласиях среди членов экспедиции, в первую очередь между Брусиловым и его первым заместителем Альбановым. О том, почему капитан отстранил штурмана от должности, что очень кратко, всего одной строчкой зафиксировано было в судовом журнале. И конечно же о причинах ухода Альбанова со "Святой Анны" и многих других оставшихся неизвестными нам событиях, не отраженных ни в выписке, ни в рапорте...
Неохотно брал Альбанов в дальний и опасный путь эти письма. Но отказаться было невозможно. В жестянке, которую передал ему капитан, вместе с письмами - рапорт и выписка, документы эти формально оправдывают уход штурмана, а вместе с ним и половины экипажа с исправного судна. Чтобы оставшиеся на "Святой Анне", как утверждал Альбанов, не погибли от голода и смогли продолжать дрейф до благополучного окончания. И штурман бережет жестянку. И все идущие с ним десять человек знают о ней, тоже ее берегут.
Дни проходят за днями в изнурительной работе. Тяжелый путь в хаосе торосов приводит в отчаяние ослабевших путешественников, которые тащат нарты с каяками и нехитрым снаряжением навстречу неизвестности. Дневной переход в 5 километров считают они неслыханной удачей. Прежде никому из них не доводилось бывать в подобных переделках. На одном из биваков ушел на разведку и исчез матрос Баев. Первая жертва брусиловской экспедиции. Многие спутники Альбанова уже не прочь вернуться на "Святую Анну", но она давно скрылась в белом безмолвии...
И вот в пешей партии чрезвычайное происшествие. Двое бегут. Выкрав пищу, бинокль с компасом, оружие. И жестянку прихватывают потому, что понимают ее ценность: с ней являются они вроде бы законными посланниками капитана. И если доберутся до Большой земли, жестянка их оправдает.
Партия озлоблена. Ей нанесен неожиданный, чувствительный удар. Сбежавшие взяли самое необходимое, жизненно важное. "...Все порывались сейчас же бежать в погоню, - отмечает Альбанов в дневнике, - и если бы их теперь удалось настигнуть, то безусловно они были бы убиты". И самая строгая мораль это оправдала бы. Измена товарищам по несчастью наказывается сурово. Измена, ставящая на грань гибели всех остальных, - особенно.
А бесконечно мучительному путешествию, кажется, не будет конца. Сначала путники спали в палатке, но потом, когда вконец обессилели, ее бросили, благо стало теплее и ночи можно было коротать в малицах. Обломки нарт шли на растопку небольшой походной печи, в которой они варили пищу и возле которой обогревались. Все запасы продовольствия вышли, и только удачная охота на тюленей и медведей спасала отряд от голодной смерти.
После двух с половиной месяцев блуждания по льдам группа Альбанова наконец добирается до Земли Александры - самого западного из многочисленных островов архипелага Франца-Иосифа. И на берегу случайно натыкается на беглецов. Застает их врасплох. Они молят о пощаде. Последнее слово за Альбановым. Он медлит, взвешивает все "за" и "против". В него верят. Только он может привести к Большой земле. А жестянка цела.
Простить, говорит штурман. "Ради прихода на землю..."
Главный из беглецов, а это был матрос Конрад, что несложно понять из сопоставления альбановского дневника и записей самого Конрада, теперь должник штурмана, спасшего ему жизнь.
А до мыса Флора на острове Нортбрук- конечной цели похода - еще 150 километров. На юг от Земли Александры было чистое море, и путешественники решили разделиться: часть из них во главе с Альбановым поплыла на оставшихся двух каяках по два-три человека в каждом, а остальные отправились сушей. Встречались в условленных местах. Это был поистине марш смерти. От неизвестной болезни умерли матросы Александр Архиреев и Ольгерд Нильсен. На переходе от мыса Ниль к мысу Грант пропали без вести рулевой Петр Максимов, стюард Ян Регальд, матросы Владимир Губанов и Павел Смиренников. Штормом унесло в море на каяке матросов Ивана Луняева и Евгения Шпаковского. Вместе с ними погибли и записные книжки Альбанова, которые он почему-то им доверил.
А судьба распорядилась причудливо. Наконец на мысе Флора, в хижине зимовавшей здесь когда-то английской экспедиции Джексона, где есть запас продовольствия, оказываются двое - Альбанов и Конрад. И - жестянка. И много времени для размышлений. И надежда, что их найдут, подберут, доставят на Большую землю. Теперь они могут ждать и год, и два. Вольно или невольно возникает в сознании будущая жизнь. Та, пока еще далекая. На материке. В цивилизованном обществе.
А письма? Десять тысяч строк информации!
Пройдемся еще раз по дневнику Альбанова.
На судне перед уходом партии гарпунер Денисов спросил: "...где я буду вскрывать почту: в России или в Норвегии? Это было для меня последней каплей, и я уже не выдержал: наговорил ему целую кучу дерзостей и посулил за первыми ропаками побросать в полынью и почту и сумку... так, как далеко не уверен, доберусь ли я до почтового поезда..." Но чуть далее Альбанов пишет, что извинился перед Денисовым и "...обещал ему, что во всяком случае, куда бы я ни попал, постараюсь, чтобы почта вся, дошла до своего назначения".
До отхода со "Святой Анны" остается совсем немного времени. "...Стюард накрывает столы, расставляя приборы, устанавливает скамейки, стараясь, чтобы обед был попараднее. А наверху все пишут, пишут и пишут..."
Для пешей партии 30 июня было тяжелым днем. Побег. И дневниковая запись вновь упоминает о почте. Забрали беглецы "...и запаянную жестяную банку с почтой и документами всех нас".
На следующий день все идут молча, находясь под впечатлением происшедших событий. Мысли вновь и вновь возвращаются к похищенной жестянке: Зачем "...беглецы предпочли унести наши частные вещи и... забрать все документы, паспорта и почту"?
А когда спустя одиннадцать дней беглецов настигли, почти все похищенное было возвращено. "Даже большая жестяная банка с документами и почтой оказалась нераспечатанной (курсив наш. - Авт.), хотя беглецы и очень нуждались в посуде для варки пищи".
Но вот страшный поход позади. Из одиннадцати человек, которые покинули "Святую Анну", девятерых отняла Арктика, Альбанов и Конрад в теплой хижине. Рядом остатки снаряжения: "...компас, секстан... да две или три банки, из которых одна с почтой". Целая и невредимая. Жизнь завоевана нечеловеческими усилиями, игрою случая, подарившего спасительный шанс, может быть, один из ста. И в мыслях двое уже видят себя на Большой земле. Они заслужили это. Так неужели какие-то прошлые, давние события и дела смогут властно заявить о себе в этих частных письмах?!
И снова в дневнике возникает тема почты.
"...Должен упомянуть об одном странном обстоятельстве, рисующем наше душевное состояние по прибытии на мыс Флора. В тот момент, как увидел я надписи Седова и две банки с почтой (это были записки заместителя начальника седовской экспедиции Кушакова о местонахождении и положении экспедиции. - Примем. авт.). ...У меня мелькнула мысль, что в этом году должно прийти судно. Уверенность моя в этом была так велика, что я до прихода судна не вскрыл банок с почтой, которые были привязаны над большим домом. Из писем, помещенных в них, я много узнал бы очень интересного для меня, и я уверен, что всякий на моем месте первым делом открыл бы эти банки. Мне странно и самому, почему я не открыл эти банки с почтой, которые для того и повешены, чтобы их открыли и прочли письма... И очень, может быть, хорошо сделал, что не прочел содержимого банок. Многое узнал бы я из этих писем неожиданного для себя..."
Память податлива. Быстро выветривается из нее все то, что может представить деяния автора или в невыгодном свете, или хотя бы бросить тень на него. Но одного не может, пожалуй, скрыть самый искусный составитель дневника - основной мысли, которую он хотел бы спрятать, вытравить, а она помимо авторской воли пронизывает все записи. У Альбанова - это история с письмами.