Андрей Кокотюха - Червоный стр 6.

В кабинете Калязина мы наконец сели за стол. Хозяин застелил его газетой, название до сих пор помню - "Вільний шлях". Достал из сейфа и порезал на газетном листе толстыми кусками сало, хлеб, разложил холодную картошку "в мундире", положил вкрутую сваренные яйца. Потом вынул из ящика стола - старинного, кажется, дореволюционной работы - флягу, машинально взболтал, разлил самогон по стаканам.

- Продукт проверенный, - сказал. - Умеют в здешних селах водку делать, ничего не скажу. У нас в селе дальше бражки дело не идет. Не доходят руки у мужиков - просто так хлебают.

Полковник Калязин, как я знал, родился в селе Рязанской губернии. Не без гордости как-то сказал, что единственный из села выбился в люди, стал красным командиром. Когда на побывку приезжал, село несколько дней гуляло. Даже если б он не предупредил, меня ничего бы не остановило от того, чтобы выпить: на фронте имел дело с чистым спиртом, хоть медицинским, хоть авиационным, а о том, сколько всего доводилось вливать в себя кроме спирта, лучше помолчу. Правда, мне как шоферу особенно угощаться нельзя, да свои наркомовские стограмм я исправно получал и, если не было возможности выпить, сливал в флягу. Частенько для этого приходилось использовать не одну фляжку, поэтому у меня в машине всегда было вдосталь спиртного. Бывало, даже старшие офицеры через Калязина просили одолжить у меня. Хотя спирт или водку не одалживают, комсклад все же отдавал - то коньяком, то "казенкой", а то и трофейным немецким шнапсом. Потом Калязин даже называл мою машину передвижным трактиром.

Я стиснул стакан в ладони, поднял и качнул им в сторону полковника:

- Будем, командир, - так неофициально я называл его без посторонних.

- Будем крепки, лейтенант, - согласился начальник.

Чокнулись, и он выпил одним махом, даже не скривился - вот ведь привычка. Мне же сразу словно огнем обожгло горло и внутренности - таким крепким оказался самогон, хотя и шел он мягко. Не выдержал, скорчил рожу, хекнул и быстренько зажевал куском сала. Градусов пятьдесят, если не больше.

- Ну, и какая тут обстановочка? - спросил, прожевав.

В общих чертах Калязин ввел меня в курс дела еще днем. И намекнул, хоть я и без него понимал: подробнее поговорим позже. Теперь, наверное, и настало время для разговора. Да и сам Калязин не тянул - сразу перешел к делу.

- Обстановка, Михаил, максимально приближена к боевой.

- Ну, это я слышал…

- От кого?

- Так, краем уха… По радио, и газеты писали…

- Радио, газеты… Это все хорошо… Правильно это все, газеты и радио…

Калязин налил еще по одной, но пить не спешил, смотрел на меня как-то странно. Я не очень понимал его взгляд: так смотрят родители или старшие братья на неразумных мальцов, которые пошли - вот так запросто - погладить здоровенного дворового пса. Поэтому молчал, ожидая продолжения разговора. Полковник не тянул.

- Отсюда, лейтенант, нужно сводки передавать. Ежедневно. Как товарищ Левитан читал, - тут он выпрямил спину, расправил плечи и попытался изобразить знакомый всем голос главного диктора страны: - "От советского Информбюро! Сегодня, двадцать второго сентября…" Ну и такое прочее. - Калязин снова заговорил своим нормальным голосом: - Ничего тебе, Мишка, по радио не скажут. И в газетах не напишут. - Он придвинулся ближе, положив локти на стол. - Я после войны в комендатуре работал, недалеко отсюда, подо Львовом. Потом сюда перебросили, сначала тоже в комендатуру, а затем - начальником милиции. Честно говоря, на начальника сам вызвался - предшественника убили. Знаешь, как убили? - Он наклонился еще ближе, похлопал ладонью по газетному листу. - Газета о таком не напишет. Среди белого дня подкатила сюда, к милицейской управе, "эмка", вышли трое, даже не прятались. С автоматами, один в гражданском, на двоих - галифе и кители, то ли немецкие, то ли польские. Хрен разобрали те, кто видел. Вот так, прямо на глазах у людей положили на месте двух милиционеров, потом ворвались в этот кабинет, - Калязин обвел его рукой, - и расстреляли начальника милиции из трех стволов. Снова сели в машину, развернулись, поехали. Выехали за Олыку, там возле леса ее бросили. Гранатой подорвали на прощание. И это, лейтенант, только один эпизод. Могу еще рассказать, только, боюсь, ты в ближайшее время сам больше увидишь.

Теперь мой боевой командир выпил, не чокаясь. Я последовал его примеру, зажевал половинкой картофелины, потом спросил:

- Известно, кто это сделал?

- Бандеровцы, - развел руками Калязин. - Тут все беды - от бандеровцев.

- Чего они лютуют? Я что-то слышал по радио…

- Снова ты про свое радио! - раздраженно отмахнулся начальник, словно от надоедливой мухи. - Лютуют, потому что бандиты! От бессильной злобы, как любят писать всякие там мастера художественного слова. Только злоба у них, Михаил, ну никак не бессильная. Я ведь в этих краях давно…

- Именно здесь?

- На Волынь перевели месяцев восемь назад. До того времени выполнял задания во Львовской, Тернопольской, Станиславской областях. Всюду одинаково. Только, знаешь, тут опаснее.

- То есть?

- Потому что начальник милиции! Можешь не верить, лейтенант, но на военных тут меньше охотятся. Ну, это вроде как мои выводы… Кто знает, у кого здесь больше шансов. Все мы тут как на минном поле.

Я нутром чуял - Калязин хочет сказать больше, но сдерживается. От этого, а не от крепкого волынского самогона, путаются, прыгают с пятого на десятое его мысли. Чтобы хоть как-то направить разговор, я спросил:

- Чего им нужно?

- Кому? - встрепенулся Калязин, стрельнул на меня непонимающим взглядом, но в тот же миг все понял: - А, им… Не знаю. Жили при Польше, словно крепостные. В нищете, голые, босые… Понятно, почему тогда начали террор. С немцами тоже малость повоевали… Только об этом я тебе не говорил! - сразу предупредил он. - Смотри, ведь официально бандеровцы - союзники Гитлера. На самом деле они в сорок первом несли немчуре хлеб-соль как освободителям, а в сорок втором - полгода только прошло - в этих самых освободителей стреляли. Хрен их разберет, этих хохлов…

Не знаю почему, но меня от этой вот его последней фразы передернуло. Калязин это заметил и сразу добавил:

- Извини, ты тоже у нас хохол … Только ты хохол правильный. Ты за советскую власть, потому что понимаешь, что она дает людям. А они тут - против. Кто открыто, тот по лесам прячется. Кто скрывает - по улицам ходит, здоровается с тобой.

- Да неужели враги повсюду?

- Так и выходит. И чего им свербит в одном месте? В тридцать девятом, между прочим, когда наши отсюда выбили поляков, тоже цветы и караваи выносили. Нашим. Кажется, все, товарищ Сталин объявил об историческом объединении украинских земель. А здешние потом снова за оружие! Поляки, выходит, плохо. Ладно. В немцах разочаровались, поскольку оккупанты. Пускай, тут все правильно. Но что им советская власть плохого сделала?

Калязин говорил искренне, и тут я был с ним целиком согласен. Поэтому молчал. Машинально взял с газеты кусок сала, положил на хлеб и откусил от этого бутерброда. Мой жест чем-то привлек Калязина. Зацепился за мою руку взглядом, о чем-то задумался, потом резким движением смел с газетного листа, на котором лежала закуска, хлебные крошки, ткнул пальцем в какую-то заметку.

- Вот, гляди-ка, готовый пример! В газете пишут! - развернув лист так, чтобы заметка, которая попалась на глаза, оказалась перед ним, полковник вслух прочитал, то есть пробубнел, уродуя украинский: - "Заможно и культурно зажыли колгоспники. У багатьох е патефоны, радиопрыймачи, велосипеды. Майжэ вси выписують газеты. Художню литературу чытають не одыныци, а бильшисть колгоспныкив. Зрие интэрэс до кинокартын. У колгоспных клубах завжды повно людей". - Калязин перевел дух, снова поднял на меня взгляд: - Это в каждом селе, лейтенант! В каждом! Было б у них такое при Польше? Ты знаешь, я из села Рязанской губернии, у меня родители неграмотные были. Только после революции и гражданской, когда по селам пошли учителя, они читать научились. По слогам сначала, но ведь грамота, лейтенант, - это очень важно! Почему вот эти грамотные колхозники с патефонами кормят бандеровцев по ночам? Почему, когда ходишь по хатам, волками зыркают из-подо лба? Какая власть им еще такие блага дала?

Я решил промолчать. В самом деле, не о чем говорить. Даже как человек новый в этих краях, еще не знакомый с местной, как говорится, спецификой, я не имел оснований не верить словам Калязина. И действительно не понимал, почему местный люд так яростно сопротивляется не только тем, кто их гнобит, как польские шляхтичи или немецкие фашисты, но и тем, кто в самом деле освобождает народ от ярма.

Тем временем полковник снова вернулся к тому, с чего начал.

- Может, мне тут, в этой Олыке, начальником милиции не место. Да я сам написал рапорт: "Прошу в связи с гибелью назначить…" Ну и так далее. Думаешь, мне самому нравится, что теперь надо мной, как не крути, НКВД?

Я молча покачал головой. Тогда, правда, НКВД уже не было, точнее было, но называлось не так - переименовали в МГБ. А суть та же осталась, ну и переназвали совсем недавно: не только мы, военные, но и гражданские еще долго энкаведекали … Чекисты, короче говоря: как были, так и остались до сих пор.

За всю войну как-то обошлось, ни разу не имел дела с особистами. Но очень хорошо знал, что творили особые отделы. Один плюгавый лейтенантик из НКВД мог поломать жизнь боевому офицеру, старшему по званию, не говоря уже о рядовых бойцах-окопниках. Только теперь мир, а значит, все перемешалось. Это я на примере своего Чернигова знал, хотя, когда ловишь грабителей и бандитов, энкаведисты или эмгебисты, как хочешь, словом, они к оперативнорозыскной никакого отношений не имеют.