– Не тянет, и зажигание барахлит.
– Свечи смотрел?
– Нет еще.
– Давай посмотрим вместе? Как тебя зовут, друг?
– Федор, – нехотя ответил тот и недоверчиво пожал плечами. Не удержавшись, спросил: – А вы разбираетесь в таком тягле?
– Немножко. – Агафон поставил чемодан на землю и склонился к мотору. – Иди включи зажигание, – обернувшись, сказал он Феде.
Тот быстро повиновался и залез в кабину.
– Стоп! Давай сюда, дружок! – крикнул Агафон и помахал рукой.
Захлопнув дверку, Федя подошел.
– Вот, видишь: отсоединился провод высокого напряжения, совсем пустяк, а загорать можно до вечера. Давно ездишь на этой машине?
– Токо второй раз сел, – сконфузился Федя, морща курносый, чуть вздернутый нос. Словно оправдываясь, добавил: – Я на легковой учился, а в общем-то я сам тракторист.
– А откуда вы тут взялись? – сверкнув миндалинами глаз и высунувшись из кабинки, спросила женщина.
– Да вот только что спустился на парашюте, – отшутился Агафон.
– Оно и видно…
– Конечно, сразу видно: и чемодан заграничный, и башмаки, – кивая на чешские, с толстой каучуковой подошвой ботинки, продолжал Агафон.
– Потопчете нашу грязищу, не узнаете своих башмаков, – проговорила чернобровая. Этот высокий, шикарно одетый парень показался ей очень веселым и общительным. – Куда путь держите? – спросила она.
– Вас догонял… Вы – Варя Голубенкова?
– Может, и я… Откуда вы меня знаете? – Варя удивленно расширила остро блеснувшие глаза.
– Антон Николаевич Константинов просил передать вам поклон и велел доставить меня в Чебаклинский племсовхоз. Знаете такого?
– Секретаря-то райкома? Кто же его не знает! Вы, значит, к нам? В командировку? – не скрывая радости, спрашивала она.
– Не то чтобы в командировку, а просто заехал… вот на казачек поглядеть, может, полюбится какая… Поехали!..
В пути все приглядывались друг к другу, изредка переговаривались.
Доехали быстро, через час были уже на месте. Совхоз расположен в неглубокой горной долине на небольшом пригорке, откуда виден на десятки километров светло-желтый волнорез приуральских гор. В самой низине протекала речка Чебакла, заросшая черемушником, ольхой, красноталом и молодыми вязами. Сейчас, несмотря на оголенный, только что начинающий оживать лес, Агафону показалось все милым и приветливым. Склоны предгорий отсвечивали на солнце золотисто-желтым, волнистым ковылем, в лощинах отливал серебром хрустально-чистый, нерастаявший снег. На невысоких холмах и шиханах ютились светло-серыми заплатами отдельные рощи – колки, радуя глаз свежестью гладкоствольной осины, черно-пестрого березнячка, красноватой таволги, зарослями дикой вишни, чилиги и шиповника.
Само село Дрожжевка выглядело как-то особенно патриархально. Если бы не выстроенные под открытым небом колонны тракторов, автомашин и комбайнов, которые, казалось, завернули сюда случайно и остановились, чтобы похвастаться новенькой разноцветной окраской, то Дрожжевка сама по себе походила бы на древний старообрядческий скит.
Дома здесь длинные, приземистые, на каменных фундаментах, с высокими коньками железных и тесовых, почерневших от давности крыш. Самый большой дом раскорячился своими пристройками посредине села, словно навечно вцепился в эту благодатную землю своими каменными зубьями остро обнаженных углов. На окнах с тюлевыми занавесками стояли цветы. Рядом на внушительном каменном лабазе неуклюже растопырилась вывеска: «СЕЛЬМАГ».
К этому обширному подворью подкатила машина и остановилась. На единственной улице, где-то в конце, возвышалось какое то недостроенное здание. Там желтели сосновым тесом несколько новых стандартных домиков с тянувшимися к ним электрическими проводами.