– Отчего же это происходит, Антон Николаевич?
Константинов отхлебнул из стакана чаю, открыл коробку с папиросами, повернул к Агафону крупное лицо.
– А ты прыткий!
– Любопытствую.
– Был у меня один такой любопытный, вроде тебя… А вообще-то причин много, дорогой мой друг. А виноваты, с одной стороны, вы, экономисты.
– Почему же экономисты? – удивился Агафон.
– Плохо считаете. А экономика без счета и анализа – пустое место. Я мечтаю дожить до такого времени, когда в каждом совхозе кроме главного бухгалтера займет свое место главный экономист. И тех директоров, у которых обозначится убыток, по представлению экономистов будут приглашать в Москву, в Центральный Комитет, – там попросят отчитаться за каждый государственный рубль. А сейчас у нас все еще продолжается медовый месяц финансового либерализма. Плохо считаем народные денежки. Ты вот экономист, к тому же бывший газетчик – нырни, брат, в самую глубину. Покопайся у них в годовых отчетах. Заверни к соседям, приглядись и там. Да как трахни научно-экономический очерк. Хорошо напишешь – и тебе будет все ясно, и нам.
Антон Николаевич умолк, приглядываясь то к Агафону, то к вошедшим в кабинет людям. Вошел молодой тракторист, татарин, улыбающийся, счастливый. Женится. Просит отпуск. Получив бумажку, вылетает как на крыльях. Появился тот самый верзила шофер в несгибаемых перчатках, он смущен и подавлен.
– Машину пока не получишь, – прочитав заявление, говорит Громов.
– Да я, Василий Васильевич, провалиться мне на этом месте, зарок дал, ни грамма в рот не беру вот уж который день.
– А все-таки который? – пристально глядя на парня большими, радужно-чистыми глазами, спрашивает директор.
– Да уж, поди, ден пять.
– Ден полсотни походишь в разнорабочих, проветришься, там видно будет. Ясно?
– Ясно-то оно ясно, но я ведь…
– Извини, друг, иного решения не будет. Потом, учти твердо: если напьешься и на этой работе, то приду и сам лично тебя сниму, а что будет дальше, сам знать должен.
Верзила шофер, любитель выпивки, помяв в руках свои никчемные теперь перчатки, удалился.
– Видал, как стрижет директор? – заметил Антон Николаевич и тихо спросил: – А у тебя как с этим делом?
– Не люблю пьяных, – ответил Агафон.
– Ну, а сам-то можешь выпить?
– Могу. Вот сегодня приятеля встретил. Обязательно выпью стопку под куриную лапшу, – признался Агафон.
– Если в голове нет прорехи, можно выпить и две, – сказал Константинов.
«А не так прост секретарь-то райкома, каким он показался мне при первой встрече», – думал Чертыковцев.
В совхозе он прожил несколько дней. Знакомясь с новым хозяйством, побывал и на фермах. Чем больше вникал в дела, тем острее понимал, что пустые, выспренние газетные статьи и длинные речи о сельском хозяйстве ни в какой степени не отражали истинного положения. Хозяйство лихорадило, себестоимость продукции была очень высокой.
Побывал и на рыбалке. Рано утром взял удочки и пошел на озеро Тептярь ловить красноперок. По пути зашел в ближайший свиной лагерь – за кашей для подкормки и насадки. Попал во время утренней кормежки. Едва бойкий микротракторок «Волжанин» застучал на пригорке мотором, свиньи-«дачницы» подняли такой разноголосый хор, что затыкай уши. Поговорив со свинарем, Агафон запустил в бадью руку и достал горсть пахучего, разварного, с белой сердцевиной ячменя. Настоящая, добротная каша. Вечером рассказал об этом Илье Михайловичу.
– Привозной! – махнул тот рукой. – В прошлом году у нас родился свой очень хороший ячмень. Ссыпали его в бурты. Ну, думали, откормим наших свинюшек на славу. А на деле?
– Что же вышло на деле?
– В ноябре пришла бумага. А следом за ней явился уполномоченный и дал команду зорить бурты и вывозить зерно на элеватор.