Знатные тибетки из Лхассы. Дочь первого министра (налево) и ее подруга (направо).
Когда им встречается почтенный лама или чиновник, лхадосцы заранее слезают с лошадей и высовывают язык. При этом они часто оттягивают правою рукою соответствующую щеку, а затем говорят:
- Здравствуй! Здравствуй!
В разговоре со старшими лицами лхадосцы молчаливо и почтительно стоят и только изредка одобрительно кивают головой:
- Да, да…
Как и у других обитателей Тибета, у лхадосцев принято встречать и провожать гостей до лошади. О всяком постороннем человеке, который приближается к их дому, дают знать своим неистовым лаем огромные злые собаки.
Земледельцы сеют из хлебов только ячмень, из которого приготовляют дзамбу, а из овощей одну лишь репу. Репу обыкновенно заготовляют для лошадей, но ее изредка едят и сами тибетцы.
И оседлые, и кочевые лхадосцы ткут для себя шерстяные материи из бараньей шерсти. Из шерстяной ткани и овчины лхадосцы шьют свои одежды.
Живут лхадосцы очень бедно. Обычная их еда - это дзамба с маслом, да и то лишь среди зажиточного населения. Бедняки же едят дзамбу без масла и без сала, а вместо чая пьют отвар из ячменной муки. Мясо у них большая редкость; даже богатые кочевники убивают свой скот лишь в исключительных случаях, и если убивают, то только старых животных. Лхадосцы едят мясо павшей скотины, а также убитых хищников, вроде лисиц, леопардов, рысей и других. Какое бы ни было мясо, лхадосцы едят его совершенно в сыром виде. Только мясо человекоподобных тварей, обезьян, они избегают употреблять в пищу.
Среди обитателей восточного Тибета встречались добрые, порядочные люди, но все они были страшно забиты произволом чиновников и лам.
Тибетцы никогда не могли удержаться от соблазна взять чужую вещь. Но таким было по большей части кочевое население. Среди же оседлых можно было встретить людей более мягких и гостеприимных.
Все тибетское население отличалось крайней подозрительностью и недоверием. Чтобы избавиться от своего врага, тибетцы часто прибегали к яду, который незаметно подсыпали в еду и питье.
Тибетец мог вступить в дружбу не иначе, как исполнив известный обряд "братанья". Этот обряд заключался в том. что тибетец давал клятвы перед бурханом.
Когда наша экспедиция проходила близ монастыря Мюзоцзэ-гомба, ламы поднялись на кровлю монастырского храма и стали махать в нашу сторону черными флагами и трубить в берцовые человеческие кости. Они не скрывали своей ненависти к пришельцам.
Один из сопровождавших нас лхадосцев заметил:
- В вас ламы видят своих врагов. Недалеко то будущее, когда вы и подобные вам люди уничтожат власть этих дармоедов. Тогда мы, простые люди, свободно вздохнем.
В Тибете, в глухих местностях, кочевники и до сих пор еще занимаются грабежами. Они делают набеги на соседние округа, а иногда выходят даже на большую дорогу. Для грабежей кочевники собираются по 40–50 человек. Такие партии нередко поджидают торговые караваны китайцев, тибетцев и грабят их.
Решительная стычка с туземцами.
Но вот наш караван начал спускаться в очаровательную теснину речки Цатим. Какое здесь было богатство растительного и животного мира! Наш путь по этой теснине затруднялся, с одной стороны, зарослями могучих елей и лиственниц, с другой - высокими отвесными боками ущелья.
В подобную теснину солнечные лучи редко заглядывали Здесь царили вечный мрак и холодная, пронизывающая сырость. По счастью, в этой теснине мы ни с кем не встретились, иначе я не знаю, как бы мы раз'ехались. Но самым большим несчастьем, которое могло обрушиться на случайных путников, был ливень. Он в течение нескольких минут обращал небольшую речку в могучий поток и сносил все на своем пути.
От туземцев мы узнали, что в Чамдо ведут две дороги к что обе они идут по берегам Ному-чю. Мы узнали, что по правом берегу дорога удобнее и что в пяти километрах ниже по реке существует мост, по которому можно переправиться на противоположный берег и оттуда пройти в Чамдо.
Мы направились вниз по Ному-чю в сопровождении старшины. Все шло благополучно, пока мы двигались по левому берегу до моста. Но лишь только мы хотели вступить на него, как из оврага выскочили тибетцы. Они быстро подбежали к мосту и навели на нас свои ружья.
- В чем дело? - спросил я у них через проводника.
- За этим мостом лежат лхасские владения. Лхасскими властями не приказано пускать вас.
Я попытался вызвать к себе начальника стражи и об’ясниться с ним, но напрасно. На наш зов никто не явился.
Я знал, что по левому берегу также существует дорога в Чамдо. Я оставил в покое тибетцев и направился дальше.
Не знаю, за что сочли туземцы эту нашу уступку, но думаю, что не за великодушие, а за слабость.
На другой день перед селением Согторо перед нами неожиданно встали вооруженные тибетцы. Начальник отряда Нинда-Гунчюк поднял саблю и крикнул:
- Стой! Ни шагу дальше!.. Выслать переводчика
Пока велись переговоры, тибетцы то и дело бросали на сошки свои длинные фитильные ружья и прицеливались в нас. Наконец, Гунчюк отпустил переводчика и стал охорашиваться. Потом он стал прохаживаться перед своими подчиненными и ободрять их.
- Они приготовились гнать вас огнем своих ружей, - сказал мне наш переводчик.
Тогда я велел сказать переводчику, кто мы, какие у нас паспорта и куда мы идем.
Гунчюк ничего не ответил и только гордо отвернулся от переводчика.
Тем временем наш караван стянулся в одно место. Гренадер Шадриков, который сопровождал первый эшелон, подошел ко мне и взволнованно проговорил:
- По дороге тибетцы бросали в нас каменьями, смеялись и злобно показывали рукою вперед, по направлению к засаде тибетцев.
Теперь еще более стало ясно, с кем мы имеем дело. Против нас, маленькой горстки русских людей в глубине Тибета, нежданно-негаданно восстали его обитатели. Не было сомнения, что их против нас настроили ламы.
Мы с большой поспешностью сплотили свой караван и заняли удобную позицию. Мы открыли стрельбу из скорострелок. Тибетцы бросились врассыпную: кто в селение, кто к реке, чтобы там укрыться под ее обрывистыми берегами. Часть воинов засела в легком строении и стала оттуда стрелять в наш маленький отряд. Мы перешли в наступление. Чтобы вполне обеспечить себе проход, нам пришлось поджечь постройку, в которой засели разбойники. Постепенно они начали выбегать то группами, то в одиночку.
Перестрелка продолжалась полтора часа. Мы израсходовали триста патронов. Тибетцы разбежались. Как выяснилось потом, среди них было двадцать три человека убитых и семнадцать тяжело и легко раненых.
Мы же все, по великому счастью, уцелели.
После перестрелки мы привели в порядок наш караван и решили поскорее оставить это тяжелое по воспоминаниям место. Мы двинулись в прежнем направлении. Вскоре караван поднялся на высокий косогор, и когда мы оглянулись назад, то увидели, как тибетцы сбегались с разных сторон к тому месту, где лежали их павшие в бою товарищи.
Караван двигался вперед до глубоких сумерек. Наконец, мы решили дать и себе и животным отдых.
Но какой мог быть отдых, когда нравственное состояние было потрясено! Никто из нас не мог заснуть. Что нас ожидало впереди? Ночь казалась вечностью. Я положительно не мог уснуть ни на минуту. Самые разнообразные мысли роились в моей голове. Чтобы скоротать время, я часто оставлял палатку и часами смотрел на ясное, спокойное небо. Яркие звезды медленно перемещались с восточной стороны горизонта на западную. Таинственные метеоры изредка озаряли часть небесного свода и, померкнув, беззвучно исчезали в мировом пространстве.
С соседнего обрыва сурово глядел в наш бивак домик ламы-отшельника. Он приютился там словно орлиное гнездо. Внизу глухо бурлила и плескала река. По верхушкам леса порою пробегал слабый ночной ветерок. Но вот на востоке зажглась алая полоска, и лагерь пробудился.
Мы двинулись в путь. Утренняя свежесть воздуха придавала бодрость. Ближайшие придорожные домики были пусты, тогда как из жилищ противоположного берега реки поднимались струйки серого дыма. Стада направлялись в горы, гребень которых уже успел позолотиться лучами солнца. Немного спустя на дороге показалась фигура тибетца. Его выслали к нам навстречу местные старшины в качестве проводника.
- Наш начальник страшно скорбит о вчерашнем происшествии, - сказал он нам. - Он ни в чем не виноват. Вы воевали не с нами, - с другими тибетцами. Мы узнали о стычке только вчера, когда все тибетцы испугались и обратились в бегство.
Недалеко за кумирней Момда-гомба мы встретили трех нарядно одетых всадников. Они выехали к нам из Чамдо для переговоров. Старший из них да-лама, высокий брюнет, с черными проницательными глазами, был в темно-красной одежде и нарядной шляпе, украшенной синим шариком. Через плечо этого чамдосца висела связка серебряных ладанок, а в левом ухе - наградная массивная золотая серьга. Она была художественно отделана бирюзой и кораллами. Два других, меньших, чиновника составляли его свиту.
При встрече с нами чамдосцы сошли со своих богато убранных лошадей и вежливо приветствовали нас. Мы ответили тем же.
Потом лама стал просить меня не заходить в Чамдо.
- Так сказали наши лхасские чиновники, которые приехали от далай-ламы и привезли такое распоряжение, - об’явил он нам.
Да-лама умоляюще сложил руки и устремил глаза к небу.