Юнна Мориц - По закону привет почтальону стр 9.

СОН В ЛИНЕЕЧКУ

Мне снится сон в линеечку,
Чернила там лиловые,
Чернильницу зовут Невыливайка.
Там в ручку деревянную
Дитя вставляет пёрышко,
Перо бывает Жабка и Рондо.

Когда перо испортится,
Оно бумагу мучает,
Царапает и кляксами журчит.
Мне снится сон в линеечку,
Чернила там лиловые,
Перо бывает Жабка и Рондо.

Дрова мы пилим с матерью,
Опилки пахнут сладостно,
У матери – надежда на отца.
Мне снится сон в линеечку,
Чернила там лиловые,
Перо бывает Жабка и Рондо.

Отец идёт по улице,
Которая – за облаком,
За облаком лиловым, грозовым,
Чернила там лиловые,
Мне снится сон в линеечку,
Чернильницу зовут Невыливайка.

Сестра бежит в линеечку
Под дождиком в линеечку,
И солнце сквозь неё – как сквозь листву.
Мне снится сон в линеечку,
Чернила там лиловые,
Перо бывает Жабка и Рондо…

* * *

Когда б вы знали, из каких кошмаров,
Клубящихся в практичной голове,
Растут тома грядущих мемуаров
У тех, кто с вами в Питере, в Москве,
В Париже, в Лондоне сидел за рюмкой чая,
Фотографа с собою прихватив, -
Тогда бы, на звонки не отвечая
И двери в комнату свою заколотив,
Вы обрели бы царскую свободу
От пошлой свиты, что в любом краю
На вашем имени верхом въезжает в моду -
Слюнявить вашу славу, как свою!..

БРАТЬЯ ГРИММ
Я боюсь этой крошечной дырочки,
Этой взрослой с ребёнком игры, -
Лепесток моей крови в пробирочке
И на стёклышке у медсестры.

Я боюсь эти видеть подробности
В микроскопе, который влечёт,
Магнетический ужас утробности
Предъявляя, как сказочный счёт.

Лаборантка на ключ закрывается,
У неё – перерыв на обед,
У меня с перезвоном трамваится
Пневмонии горячечный бред,

Пять мне лет, и я в валенках плаваю
На морозных уральских ветрах,
Братья Гримм меня лечат отравою,
Выделяет которую страх.

ЗАЗНОБА ОТМОРОЗКОВ

Среди божественных набросков
Листвы багряно-золотой
Идёт зазноба отморозков, -
Земля искрится под пятой.

В её портрете звероломном
Есть невозможная краса,
Сравнимая с одеколоном -
До ужаса за полчаса!..

Идёт зазноба отморозков,
В глазах – лазури по ведру,
Ресницы на манер отростков
Шумят, качаясь на ветру.

Её могущество – на грани
Отсутствия добра и зла,
Которых во вселенском плане
Природа не изобрела.

И сквозь неё, как письма к Богу,
Иду я сквозь миров дворы,
Не уступая ей дорогу -
По жёстким правилам игры!..

* * *

Ребёнка доведи до поворота,
Где незачем плечами пожимать,
Когда живая всем нужна работа
Гораздо больше, чем живая мать.

И незачем, добра ему желая,
Свои являть прекрасные черты,
Когда работа – более живая
И в сотни раз прекраснее, чем ты.

За это ли ему просить прощенья,
Ребёнку, чья бессмертная душа,
Быть может, не желала воплощенья,
В твой смертный мир нисколько не спеша?..

Люби дитя, свиданье с ним, разлуку,
Звонков не требуй, писем и тепла,
Ты – просто невод образу и звуку,
Его душа сквозь невод проплыла.

* * *

Переделкино. Труппа писателей.
Этой труппы союз и погост.
Электрички летят по касательной.
Я в одном проживаю из гнёзд -

В общежитии, где отопление
Хуже некуда в зимние дни,
Хуже этого – только томление
Членов труппы, чья слава в тени.

Девятнадцать мне лет, я – в студенчестве,
Вещества мои снежно пищат,
В склянки бьют и звенят, как бубенчики…
Этот мостик воспет, эти птенчики,
Окон свет на воспетых вещах,

Всё воспето – кустарника этого
Каждый листик, что вырос и сгнил.
Нету здесь ничего не воспетого,
Грусть включая грядущих могил.

Все калитки воспеты, ступенечки,
Родника ледяной кипяток,
Этой труппы романы и фенечки
Следопытит проворный знаток…

Я бежала, как пленник из крепости,
Из таких замечательных мест.
В этой труппе и в этой воспетости
Был на всём смертолюбия крест.

Там, конечно, велась бухгалтерия
Строк, листов, уходящих во мрак…
Но поскольку Россия – империя,
Императором был Пастернак.

Маленькая Эстония

Маленькая Эстония была огромной Европой.
Она воевала художественно, и в этом – Большой Секрет.
Там был всенародный сговор: одежду вяжи и штопай
Художественно!.. Эстонцы умели носить берет.
И был этот край суровый художественно согрет.

Художественное чувство собственного достоинства,
Художественные дети, художественные старики, -
Такое вот всенародное художественное воинство,
Художественные дивизии, художественные полки.
Огромное Сопротивление художественной реки!..

В маленькую Эстонию ездила я с тетрадкой,
Поэзию рисовала, в прекрасных была гостях,
Юмор там был художественный,
С привкусом жизни сладкой, -
Речь идёт об эстонцах, сидевших при всех властях
В тюрьмах (а не в кофейнях!) и в лагерных областях.

Маленькая Эстония не била тогда на жалость,
Огромной такой Европой была для меня она.
Маленькая Эстония художественно сражалась
За собственное достоинство!.. Это была война.
Ни в какую другую Европу не пускала меня страна.

Но в маленькую Эстонию ездила я свободно.
Художественные дети, художественные старики.
Совсем не то, что в Европе, в той Эстонии было модно.
Огромное Сопротивление художественной реки!..
Та Эстония – образ жизни – обстоятельствам вопреки.

Затонула субмарина

Затонула субмарина,
Субмарина затонула,
В Баренцевом субмарина
Затонула море…
Затонули все отсеки,
Всех отсеков человеки,
В человеках все отсеки
Затонули в субмарине
В Баренцевом море.

Затонули по-российски,
Не спасти их по-английски,
Не спасти их по-норвежски…
Крик спасенья, крик спасенья, -
Надо знать язык спасенья!
Опоздав, язык спасенья
Непонятен субмарине,
Затонувшей в ту субботу
В Баренцевом море.

Там лежат во тьме веков
Сто восемнадцать моряков,
Не увидят облаков
Сто восемнадцать моряков,
Не раздышат позвонков
Сто восемнадцать моряков.
Затонули все отсеки,
Всех отсеков человеки,
В человеках все отсеки,
Затонули жизни звуки
В Баренцевом море.

Англичане и норвеги
Устремились в дружном беге
В Баренцево к субмарине,
Затонувшей в море…
Затонули по-российски,
Не спасти их по-английски,
Не спасти их по-норвежски.
Надо знать язык спасенья, -
Опоздав, язык спасенья
Непонятен субмарине,
Затонувшей в ту субботу
В Баренцевом море…

* * *

Я была его моложе лет на триста,
И гуляли мы по крошечной стране,
Где земля была скалиста, небо мглисто
И злопамятна история на дне.

Дно лежало под холодными волнами
И сосало там божественный янтарь,
Временами валунами перед нами
Грохоча, когда штормило календарь.

Это было не пространство с населеньем,
А страна, которой речью был народ, -
И не дай Господь остаться там вкрапленьем,
Слишком свежим, как на шляпе огород.

По утрам в таверне, связанной из ниток
Путешественного солнца и дождя,
Пили кофе – путешественный напиток,
Путешественно свободу сняв с гвоздя.

До сих пор не спят на том и этом свете
Следопыточная злоба и донос,
Что свободны путешественные дети
И живьём их разлучить не удалось.

Красота – она так нагло раздражает
Путешественной свободой, чёрт возьми, -
Вот секрет, который вечно дорожает!..
А красивость – одомашнена людьми.

* * *

Исчезли те века, та речь, тот образ быта,
Посуда и бельё, и транспорт с бубенцом, -
Но не исчезло то, что начисто забыто
И дышит на руке утраченным кольцом,
Которое скользит, как взгляд, лишённый цели,
Как голая душа, как воздух над рекой,
И вдруг – слепящий свет, тот век, тот быт, те трели
Сполна возвращены забытою строкой,
Какой-то не такой, не здешней, не сейчасной,
Не знающей совсем – как здесь себя вести,
Поэтому она не может быть несчастной,
Печататься хотеть, о Господи, прости…

* * *

Закрой глаза и там гуди, работай,
Как духовая группа и ударная,
Как на ветру скрипящие ворота, -
Пока не грянет тайна планетарная…

Закрой глаза, и там случится всё, что
Ударная, а также духовая
Сыграет группа до того, как почта
Тебя почтит, почти слезу в набор сдавая…

Закрой глаза и, как египетская мумия
Своим гудением участвует в концерте,
Гуди и там свои мелодии безумия,
В которых – ритмы некой жизни после смерти.