Теперь, когда я об этом узнал, я начал расспрашивать его, как он воевал. Рассказывая об одной диверсионной операции в районе Ново-Вилейки, он, между прочим, уточнил, что эта операция проводилась совместно с действовавшим там партизанским отрядом, и ему запомнился один партизан - молодой москвич, инженер по мирной профессии. Он был бойцом легендарной храбрости и в этом бою погиб.
Я сразу насторожился, но нарочно небрежно спросил, не помнит ли Эдуард Борисович, как звали этого молодого москвича.
- Володя.
Фамилии его Эдуард Борисович не знал.
- Какой он был из себя?
- Блондин, очень симпатичный, - уверенно ответил автомеханик. - Но горяч до крайности. Это его и погубило.
- А что с ним произошло?
- Я сам не видел, но ребята говорили, что он зарвался в рукопашной.
В эту минуту я уже был почему-то уверен, что речь идет о моем герое. Точнее сказать, мне так хотелось быть уверенным, что я уже не мог подвергать это сомнению.
Эдуард Борисович вспомнил, что группой партизан, в которой был Володя, командовал человек со смешной, очевидно, украинской фамилией - Сутолока.
7
Сутолоку я разыскивал в течение месяца. Всесоюзная справочная служба дала мне сведения о четырех Сутолоках. Всем им я послал письма. И первый же полученный мною ответ был именно от того Сутолоки, который мне нужен. Да, он партизанил в тех местах. Да, он помнит моего Эдуарда Борисовича - тогда бойца диверсионной группы.
Но самым драгоценным доказательством того, что именно этот Сутолока может сильно помочь мне, было его имя и отчество - Михаил Карпович. Дело в том, что это имя и отчество встречается в дальнейших записях Владимира. И по всему видно, что этот человек глубоко запал в его сердце. А это означало неоценимое - они хорошо знали друг друга.
Авиапочтой гоню письмо Михаилу Карповичу Сутолоке - как и где мы можем встретиться?
"В самое ближайшее время, - ответил он, - я собираюсь в Москву в командировку".
Спустя недели две я получил от него телеграмму, в которой он сообщил о дне своего приезда.
Ранним утром я встречал его на Казанском вокзале.
Из указанного в телеграмме седьмого вагона выходили уже последние пассажиры. Всем мужчинам заглядываю в глаза, давая понять, что я жду любого из них. Но они отвечали мне недоуменными взглядами. И вдруг кто-то тронул меня за плечо. Оборачиваюсь - передо мной стоит седой, сутулый мужчина лет шестидесяти. Я видел, как он одним из первых вышел из вагона, но мне и в голову не пришло, что это и есть Михаил Карпович Сутолока.
Часом позже мы уже сидели в комнате одной из гостиниц ВСХВ во Владыкине. Комната была на четверых, но остальные три кровати пустовали.
Именно это обстоятельство вывело Михаила Карповича из себя:
- Черт, что делается! - возмущался он. - Так трудно, так трудно попасть на выставку, а тут смотри - свободные койки. До чего же любят у нас иногда искусственно создавать затруднения! Я хотел взять с собой племянника - так нельзя, нет свободных мест! А койки вон пустые стоят! Ну, разве не чертяки безрукие? А? - Он замолчал.
Я воспользовался этим и заговорил о том, что меня интересовало.
Он выслушал меня и сказал:
- Это факт. В приданной мне на ту операцию группе был инженер из Москвы, по имени Володя. Фамилии его я не знал. В партизанском быту как-то так складывалось, что одного звали только по фамилии, а другого по имени. Это факт. Верно и то, что он был совсем молодой человек. Но, помнится, судьба у него была сложная.
РАССКАЗ МИХАИЛА КАРПОВИЧА СУТОЛОКИ
Было это аккурат под самый Новый год. Стало быть, под сорок второй. Получаю я приказ подобрать по своему усмотрению парочку людей и ночью пойти на железнодорожный разъезд. Там с дрезины будет высажен человек, которого мы должны привести в отряд. Я решил, что едет к нам связной. За осень я уже два раза так доставлял их в отряд.
Ну что же, в полночь мы уже были на месте и укрылись в кустарнике у полотна. Около часа ночи, как и было условлено, подходит дрезина, и с нее спрыгивает человек. Дрезина уходит дальше в сторону Ново-Вилейки, а человек стоит, озирается по сторонам. Мы ни гугу! Ждем условного сигнала: человек должен фонариком сделать движение снизу вверх. И, когда он этот сигнал подал, мы к нему подошли.
Смотрю - совсем молодой парень и одет больно легко, совсем не для лесной зимы. А идти нам километров десять. Я думаю: идти придется поживее, а то он застынет. И мы сразу взяли активный шаг. Вижу, гость не выдерживает, аж пар от него идет. Видно, что человек городской и к ходьбе где попало не приученный. Пришлось активность посбавить. Тогда нашего гостя в холод кинуло, даже брови у него инеем покрылись. Дал я ему свою шапку, а у него взял шляпу, напялил ее на свою голову и сверху шарфом обкрутил. И вот, пока мы менялись головными уборами, я узнал, что его зовут Володя. Откуда и зачем к нам пожаловал, он не говорил. Обижаться на это не приходилось, в нашем деле секрет шел вровень с оружием.
Привели мы его в отряд, прямо в землянку командира. Я зашел туда вместе с ним. Командиром у нас в то время был Никифоров, майор из окруженцев, мы его в сорок третьем году в бою потеряли. Хороший был человек - обстоятельный, спокойный, а в бою так прямо полный генерал…
Ну вот, здоровается, значит, Никифоров с гостем и усаживает его к печке. Оттаял Володя немного и говорит:
- Мне приказано доложить так: послан к вам в отряд по приказу подпольного центра. А подробности получите не от меня.
Сказал он это не просто, а вроде как с подковыркой.
Никифоров зорко так посмотрел на него и спрашивает:
- Проштрафился?
Володя опустил голову:
- Возможно, что и так, - отвечает, - не знаю.
Тогда Никифоров перевел разговор на разные другие темы. Как, мол, там жизнь - в городе, сильно ли лютуют гитлеровцы над населением, и всякое такое прочее.
Володя отвечал кратко, было видно, что он разговаривать не хочет.
Тогда Никифоров обращается ко мне и спрашивает:
- У тебя, кажется, есть место в землянке? Возьми к себе этого товарища…
Так вот Володя и поселился в моей землянке. Неделю, если не больше, жил он у нас, как командировочный: спит, ест - и вся работа. Так, о чем-нибудь потустороннем, скажем, о том, какой город лучше: Москва или Ленинград, - он с нами еще разговаривает, а как возьмешь что-нибудь поближе к делу - отмалчивается. Я сразу сообразил, что у парня на душе камень, и подумал, что командир наш, наверное, в воду глядел - ясно, парень проштрафился. Так оно впоследствии и подтвердилось.
Позже собирает командир отряд по боевым вопросам, а в конце объявляет, что к нам поступил новый боец, что зовут его Володя и вот он. Но добавляет, что боец он, с одной стороны, с подпольным опытом, а с другой стороны, совершил проступок, за который его, несмотря на опыт, из подполья отчислили. "Конечно, - говорит дальше командир, - никто этот факт не должен понимать так, что служба в нашем отряде ему вроде как бы наказание. Сделано это из соображений тактики: воевал человек в подполье, а теперь нужно ему повоевать у нас".
…Отряд у нас был небольшой, мы главным образом диверсиями занимались. Каждый боец был на виду, и про каждого мы знали всю его подноготную. И поэтому нашим товарищам пришлось не по душе, что командир о новом бойце вроде чего-то не договаривал. И вот, на этом сборе встает мой ближайший помощник, подрывник Леша; он с тем Володей был, наверное, однолеток. Встает и спрашивает:
- Почему нам не говорят, что за проступок был у нашего нового бойца? Мне, может быть, придется вдвоем с ним на задание идти, и я должен точно знать, на что он способен и чего от него можно ожидать.
Володя хотел ответить сам, он даже встал. Но командир сделал ему знак, дескать, сиди, я отвечу. И говорит так:
- Подпольная организация в большом городе - это сложное и тонкое дело. Проступок, который совершил наш новый боец, происходит не от трусости или от чего-нибудь в этом же роде. Просто им была допущена тактическая ошибка, а в подполье самая малая ошибка может обойтись большей кровью.
- Понимай так: его ошибка стоила крови товарищей? - спрашивает отрядный фельдшер Голубев. Он, между прочим, всегда страшно переживал каждую потерю.
- Нет, - отвечает Никифоров, - этого, к счастью, не случилось.
- Конечно, нет, и вообще ничего не случилось! - крикнул Володя, а сам весь красный стал.
- Хватит об этом! - строго приказал Никифоров. - Разойтись!
Вернулись мы в свою землянку. Володя сильно нервничал. Сел на нары и качается, будто у него зубы болят. Я молчу, растапливаю печурку. Вдруг он спрашивает:
- Бывают ли, Михаил Карпович, люди, которые никогда не совершают ошибок?
Мне чего-то от такого вопроса стало смешно.
- Нет, вы не смейтесь, - говорит Володя, - я серьезно спрашиваю.
Тогда я ему тоже серьезно отвечаю, что, мол, все дело в том, как в человеке та ошибка сказывается, не перевешивает ли, не тянет ли чашу до самой земли. Но такого человека, который ни разу не ошибался, нет и не может быть. Даже швейцарские часы и те другой раз дают оплошку, а они ведь стальной механизм, без всякой души.
Володя выслушал меня, а потом спрашивает:
- Но разве обязательно человека за ошибку так гнуть к земле, что он неба не видит? Ведь так недолго и сломаться.
Я ему на это заметил, что ошибка может быть и такая, что за нее человека и к стенке поставят.
- Это я понимаю, - говорит он. - Ну, а если ошибка совсем не такая? Если от нее только та беда и приключилась, что меня сюда отослали?