Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Они сели к столу. Больше никого в просторной светлой хате не было. Очевидно, вечером здесь происходила попойка: на полу и на лавках валялись пустые бутылки, на столе на смятой немецкой газете - остатки еды. От Ферапонтова несло кислым перегаром.
- Тэк-с… - сказал он, положив на стол узловатые руки с черными ногтями. - Так ты, значит, прешь от самых Барановичей?
- Ну да! Где пешком, где подвезут. - Савушкин помолчал и добавил со вздохом: - Ребятишек жалко.
Ферапонтов хмыкнул.
- Жалость теперь не в моде. А только с двумя ребятишками у нас никого нет. Это я тебе официально говорю, я тут каждую собаку знаю, а собаки знают меня, - Ферапонтов рассмеялся, и Савушкин понял, что он пьяный: или с ночи не протрезвился, или опохмелился недавно. - А у тебя ряшка гладкая, при госпитале, видать, жить можно, - продолжал Ферапонтов добродушно.
- На харчи жаловаться нельзя. Потому я и семью стал разыскивать. Мог бы легко ее прокормить, а это теперь самое главное.
- А деньги платят?
- Какие деньги? Да и на кой они мне, что на них купишь? - жалостно сказал Савушкин, а Ферапонтов продолжал басовито:
- Как поглядишь - прижимистый народ эти фрицы, копейки человеку зря не заплатят. Нам, полицаям, положили жалованье - смех один. И прямо объяснили: у вас, мол, есть много возможностей для заработка. Понял, куда указуют? Ну мы, конечно, и не теряемся. Я вот домину себе отхватил. Тут, брат, жил сам председатель исполкома. Пожил, и хватит, дай другим пожить… - Он снова рассмеялся. - Ну, а как в ваших краях, спокойно?
- А какое же может быть спокойство? Немцев набито там, как сельдей в бочке. Одних госпиталей в Барановичах четыре штуки, потом штабы всякие, канцелярии. Каждый день в саду музыка играет, кино крутят.
- Вон как! - удивленно сказал Ферапонтов и доверительно наклонился к Савушкину. - А у нас тут начинают кино крутить партизаны, понял?
- У нас не слышно, - в тон ему сказал Савушкин.
- А у нас, брат, и слышно, и видно. - Он еще ближе придвинулся к Савушкину и обдал его таким ядреным перегаром, что противно стало дышать. А полицай, как видно, находился в том состоянии опьянения, когда ему требовался слушатель для его пьяных разглагольствований. Ну что ж, лучшего слушателя, чем Савушкин, ему не найти. Ферапонтов положил свою тяжелую лапу на плечо Савушкина и продолжал: - Да… Третьего дня мост на шоссе начисто снесли. Давеча эшелон с бензоцистернами опрокинули и зажгли. Во кино было! За десять верст видно. Ну и народ, сразу точно его подменили. Вчера вечером у одной вдовицы телка забирали, так она такие угрозы начала орать, что пришлось ее приложить к земле-матушке. Или вот сосед мой, Малахов, ты к нему, я видел, подходил. Он же спит и во сне на меня зубами щелкает. Мы у него и мотоцикл забрали и мебелишку вытряхнули. А главное, он тут при славе состоял, вкалывал по-стахановски на дороге. А теперь нуль с палочкой. Оттого у него и злость. Ну ничего, ничего, или он смирится, или фрицы до него доберутся.
- В этом роде у нас работа почище, - шепотом, тоже доверительно сказал ему Савушкин. - В госпитале добра своим не делаешь, но и зла им тоже не творишь.
- Какие они мне свои? - вдруг вскипел Ферапонтов. - Я через этих своих два раза небо сквозь решетку разглядывал. Что мне за это добром им платить что ли? - выкрикнул он и сразу сник, запустил руку куда-то под лавку и, как фокусник, вытащил оттуда бутылку водки. - Не хочешь?
- Как не хотеть… - улыбнулся Савушкин, разглядывая бутылку. - Смотри, московская! С начала войны не видел.
- Ее не глядеть надо, - сказал Ферапонтов, наливая водку в захватанный руками граненый стакан. - Пей, я уже опохмелился.
Савушкин выпил, закусил огрызком сала и подумал, что он первый раз в жизни выдул сразу почти целый стакан водки. По телу разливалось тепло, в голове зашумело.
- Нелегко с отвычки, - сказал он, виновато улыбаясь, и взял со стола еще кусок сала и ломоть хлеба.
- Вообще с этих мест лучше подаваться туда, к вам, от фронта подальше, - говорил Ферапонтов. - Значит, у вас там, говоришь, спокойно?
- Вполне.
- Вот погляжу, как дальше будет, и если увижу, что фрицы порядок сделать не могут, подамся до ваших мест. Поможешь с работой?
- А чего ж не помочь по-земляцки?
- Где там искать тебя?
- Спросишь госпиталь номер три и все. А там меня всякий знает. Спроси Егора и сразу укажут. Ну, спасибо за приют и угощение. Пойду дальше искать. - Савушкин встал.
- Иди, коли хочешь, а только зазря ноги нагружаешь. Разве ж можно сообразить, куда твоих забросило в этом коловороте? - Ферапонтов поднялся и протянул Савушкину свою ручищу. - Но раз надумал - иди…
- Пройду за Борисов немного и ворочусь, - сказал Савушкин. - До свидания, коли не шутил про переезд.
- Тут, брат, не до шуток… - запустив руку в кудлатые волосы, мрачно сказал Ферапонтов. - Фрицы хитрюги, дорогу они берегут, а мы - берегись, как хочешь. А нас-то, полицаев, трое на весь поселок. Вот и соображай, какие тут могут случиться штуки…
Савушкин вышел из поселка и зашагал обратно к железной дороге. "Можно было без шума прикончить гада", - подумал он. Но приказ Маркова безоговорочно запрещал подобные действия.
Перейдя через полотно, Савушкин вскоре сошел с дороги и углубился в кусты, где его ждали бойцы сопровождения. Ночью они вернулись на базу…
Марков внимательно слушал рассказ Савушкина об этой первой разведке. Все казалось важным. И то, что в деревне нет немцев, и то, что полицай Ферапонтов уже трусит. И то, что поблизости начал действовать какой-то партизанский отряд, а явно патриотически настроенный железнодорожник почему-то сидит в деревне. Все это может пригодиться…
У Маркова накапливалось все больше безотлагательных вопросов к секретарю подпольного обкома партии товарищу Алексею, но встреча с ним откладывалась и откладывалась. И хотя Марков прекрасно понимал всю сложность организации встречи, он нервничал…
Глубокой ночью Маркова разбудил Будницкий:
- ЧП, товарищ подполковник! Крупное нарушение дисциплины и режима секретности! - тревожно проговорил Будницкий и показал на стоявшего возле двери старшину Ольховикова - парня богатырского роста, про которого бойцы говорили, что он добрый, что телок-несмышленыш, а здоров, как бык в соку.
- Что там у вас? - Марков встал и прошел к сколоченному из досок столу.
- Старшина Ольховиков, доложите, - напряженным голосом приказал Будницкий и сам отошел в сторону.
Ольховиков переступил с ноги на ногу, потом сделал шаг вперед и вытянулся, почти упершись головой в потолок землянки. В это время Марков зажег лампу и увидел, что все левое плечо старшины в крови.
- Вы ранены? - спросил Марков.
- То кровь не моя, - прогудел Ольховиков. - То кровь…
- Докладывайте по порядку, как положено! - прервал его Будницкий.
Ольховиков глянул в потолок и заговорил мягким баском:
- Значит, так. Во время дальнего рейда подобрали мы раненого мальчонку. Колей звать. Тезка, значит, мне…
- Отставить ненужные подробности! - крикнул Будницкий.
- Есть отставить ненужные подробности, - как тихое эхо, повторил Ольховиков. - Ну, значит, подобрали того мальчонку и доставили на базу. Сюда, значит, - он умолк, преданно и вопросительно смотря на своего командира.
- Вы что, забыли, какой у нас режим? - строго спросил Марков.
Ольховиков пошевелил своими могучими плечами.
- Почему забыл?
- Товарищ подполковник, пусть он все доложит, как было, - сказал Будницкий. - Доложи, Ольховиков, при каких обстоятельствах ты дошел до своего преступного легкомыслия.
- Значит, так… - Ольховиков посопел, глядя в потолок, и продолжал: - За городом Гомелем подорвали мы бензосклад. И согласно схеме пошли до дому. Первый день переждали в лесу. В ночь опять же шли. Видим, горит деревня. Подошли поближе. Картина ясная - каратели побывали. Вокруг трупы раскиданы. Женщины, между прочим, и старики. И ни тебе живой души. А дома горят. Ну, значит, мы постояли, попечалились и пошли дальше согласно схеме. Только отошли от горящей деревни шагов на триста, глядим, метнулось что-то с дороги. Алексеенко враз туда и вытаскивает мальчонку. Рука у него простреленная вот сюда, - Ольховиков показал на кисть своей огромной ручищи. - Ну куда его деть? Бросить? Все мои бойцы молчат и на меня глядят. И я же вижу, как они глядят. И сам я что, изверг какой? Вот мы того мальчонку и взяли… - Ольховиков помолчал и добавил: - Смышленый. Лет тринадцать ему. Из города, между прочим.
Будницкий, который все время норовил врезаться в рассказ старшины, крикнул:
- Ты про режим скажи! Что ты об этом думаешь?
- Скажу… - Ольховиков снова глянул в потолок. - А что он, этот пацаненок, сделает вредного нашему режиму? А такой паренек может и сгодиться в дело. Для разведки, к примеру.
- Он передвигаться может? - спросил Марков.
- А чего ж? - улыбнулся Ольховиков. - У него ж только рука раненая.
- Приведите его сюда, - приказал Марков.
Ольховиков с неожиданным проворством исчез за дверью. Будницкий выжидательно молчал, посматривая на Маркова.
Ольховиков привел худого, тоненького мальчика. Держа у груди забинтованную руку, он угрюмо смотрел на Маркова.
- Как тебя зовут? - спросил Марков.
- Коля, - чуть слышно ответил мальчик и, сделав глотательное движение, повторил громче: - Коля, фамилия - Куканов. Я из Гомеля, а с войны жил в деревне, у тетки.
- Кто твои родители?
- Мама - врач, а отец - танкист.
- Где они?
- Как где? Воюют, наверно. Тетя Даша ходила в город, так там и дома нашего нет.
- Что ж теперь, тетя Даша хватится тебя?
- Не хватится, - тихо ответил Коля.