8
К прибытию "Колгуева" курбатовцы, почитай, все на ногах, у пристани, где причаливают карбасы, а ребятишки - синие от холода, как когда-то мы с Васькой Гуляевым, - сидят на крыше. Но сегодня "Колгуев" особенно взбудоражил деревню. В толпе у пристани не было только бабки Парасковьи, должно быть, она решила дождаться сына в доме.
Что же до Афонина, то он, конечно, постарался прибыть на пристань раньше всех. Над горизонтом еще и дымок не заклубился, а он уже бегал на берегу и кричал, что карбас надо снаряжать немедленно и встретить товарища Гуляева в открытом море.
Дуся Прохватилова - ее окно как раз смотрит на пристань - пила чай. Афонин ее заприметил, кинулся к ней и начал торопить, да не на робкую напал. Дуся блюдце степенно осушила, поставила на стол, положила на перевернутую чашку огрызок сахара, потом показала Афонину язык и с треском захлопнула окно.
И правильно сделала! С какой стати непременно встречать в открытом море!
Афонин, понятно, взбесился и заорал еще громче, созывая молодежную бригаду, но это не привело ни к чему. Девушки взялись за весла, когда "Колгуев" бросил якорь в бухте. Афонин оттолкнул меня, с разбегу впрыгнул в карбас и как куль свалился на сиденье, злой донельзя и мокрый от пота.
- Распустились, - ворчал он сквозь зубы, с угрозой поглядывая на гребчих и особенно на Дусю. - Дисциплину черт съел! Полюбуется на вас Гуляев!
- А почто не любоваться, - отозвалась Дуся. - Мы не рябые.
- Позволяете себе, - не унимался Афонин. - Что хочу, то и делаю! Анархия полная.
- Хватит тебе, - вмешался я. - Карбас в положенное время вышел.
Но попробуй останови его! Он и так всегда привязывается к гребчихам, - с тех пор, говорят, как приударил за Дусей и та дала ему от ворот поворот. А сейчас Афонина ровно муха бешеная укусила.
Сегодня свара, пожалуй, некстати. И тут я сообразил, чем ее погасить.
- Слыхали, красавицы, - молвил я. - Матрос Алешка вернулся, плавник собирает.
- Нужен он нам! - бросила Лиза.
Значит, знают уже. Немудрено, Курбатовка невелика, новость, поди, в каждую дверь постучалась.
- Ишь ты! - сказал я. - Нет, он попался теперь. Мы его на какой-нибудь из вас женим, это факт, а не реклама!
- Куда его! Золото самоварное!
И Лиза упрямо повела плечом. Ох, гордые у нас девки! Шура, заведующая наша, тоже так… Я перевел взгляд на Афонина - он сидел, обдаваемый брызгами, ежился и ворчал.
- Проходимец, - донеслось до меня. - Морально разложившийся субъект. И его сюда, под одну кровлю! У преподобного Саввы всякой твари по паре.
Карбас между тем приближался к бару. С моря катились барашки и разбивались на отмелях. Лиза повернула руль, нос карбаса стал подаваться вправо, мы явно сползали с обычного курса.
- Лиза! - крикнул я.
- Сносит, дядя Евграф, - ответила она.
Не моргнула даже! Но я же видел, как она переложила руль! Или мне померещилось?
- Проскочим, - подала голос Дуся.
Правый проход мелок, а вода низкая. Однако Дуся и не помышляет выправить курс, она глядит на меня и лукаво посмеивается.
- Зубы скалить нечего, Авдотья, - строго сказал я. - Прихватит нас.
Дуся шепнула что-то белотелой, будто молоком умытой Нюре Панютиной, Нюра - Лизе. "Не первый раз они так перешептываются, - подумал я. - Что это они затеяли?"
- Где же прихватит, дядя Евграф, - заметила Лиза. - Налегке идем.
- Перышком плывем, - тоненько пропела Нюра.
Встречный ветер усилился. Бригада налегла на весла, брызги чаще стали влетать в карбас, и больше всего почему-то доставалось их Афонину. Он ругался и отряхивался. Китель его с начищенными пуговицами и выглаженный к приезду начальства намок и обвис.
Но я и вообразить не мог, что ожидало Афонина. Карбас коснулся дна. Правда, следующая волна тотчас подняла судно, но потом воровато выскользнула из-под него, и мы еще раз ударились килем о песок. У Нюры Панютиной весло чуть не выскочило из уключины, ведро сорвалось с места и, грохоча, налетело на мои ноги.
- Тьфу, лешачихи! - крикнул я, но, наверно, никто этого не расслышал. Пришла еще волна, но уже не могла подхватить нас, а только протащила карбас по дну. Песок держал нас, точно тысяча острых зубов, и с непривычки - от противного скрежета внизу - могло показаться, что карбас разламывается на части. Афонин побледнел. Вокруг нас пена, впереди морские волны, и хотя к нам они доходили уже ослабленные, подрезанные песчаными косами, всё же борта карбаса сотрясались от частых, сильных ударов.
Афонин, совсем белый, дрожащей рукой крутил пуговицу кителя. "Так и надо, - невольно подумал я, - давно пора тебе получить морское крещение!" Но он не выдержал его. Он вдруг встал, шагнул с карбаса в воду, туда, где открылась горбинка песка, и, подтягивая резиновые сапоги, побежал по отмели к близкому берегу.
Волны догоняли его, обдавали до пояса. На берегу он снова обрел голос. Он кричал что-то и размахивал кулаками, а мы уже снялись с мели и вышли в море.
Всё рассчитали, шельмы! Уперлись все разом веслами в дно, помогли волне, и песок только один раз прихватил нас слегка и освободил.
Всё произошло так быстро, что я не успел и слова выговорить. Гребчихи давились от хохота.
- Ой, дядя Евграф… - покатывалась Дуся. - Мы же его попугать хотели. Чуток попугать!
- Бесстыжие вы! Озорницы! - укорял их я, но, признаться, лишь для виду, - у меня самого всё внутри рвалось от смеха.
- А вы бы схватили его, дядя Евграф, - бойко вставила Лиза.
И верно, я бы мог ухватить Афонина за штаны и усадить, - стоило протянуть руку. Почему-то я не сделал этого. Ну, жалеть нечего. С одной стороны, это даже хорошо. Встречу Гуляева первый.
Разговоры смолкли - грести против ветра стало труднее. "Колгуев", окутанный дымкой тумана, стоял неподвижно, как будто на сваях, но, когда мы приблизились, я увидел, что и он качается, - медленно, неохотно поддается морю, а мелкая посудина, приткнувшаяся к его черному стальному боку, так и прыгает.
Под самым шторм-трапом занял место катер с маяка. Он принимал груз, пассажиров с парохода не выпускали. Я перебрался на катер, поймал стропы, и стрела подняла меня на палубу.
- Смотри, почтальон, - крикнул мне машинист с лебедки, - спущу я тебя когда-нибудь в трюм!
На белой стене надстройки блестела медная дощечка с мягким знаком вместо "б" в слове "Гамбург", она бросалась в глаза сразу, а под ней оказалась серая шляпа Гуляева, зажатого в толпе.
- Мое почтение, - сказал я, протиснувшись к нему. - К нам поедем? Милости просим!
Его толкали, он жался к стене.
- И канитель же тут с высадкой, - сказал он, сопя. - Безобразие!
- Маячный катер сунулся вперед всех, пройдоха, - ответил я. - Верных минут двадцать отнимет.
Гуляев хмыкнул и двинулся к открытой двери, ведущей в первый класс, я последовал за ним, хотя он и не звал меня.
"Васька! Да неужели ты не поедешь?" - так хочется сказать, но что-то мешает мне.
Вот он достает из кармана ключ, и качка не дает ему сразу попасть в скважину, а я еще не раскрыл рта. И тут я слышу:
- Заходи, Пропеллер.
Опять прозвище мое школьное вспомнил.
- Садись, - произнес он. Я сел и он тоже. Нас разделял столик, на нем лежал фотоаппарат, придавленный туго набитым портфелем. Скоро, наверное, бумаги в чемоданах будут носить, столько их развелось.
- Ну, как мамаша моя? - спросил он. - Очень на меня обиделась?
- Уж не без этого, - ответил я. - Конфетами бабку Парасковью не задобришь.
Кому-кому, а нам-то ее характер известен. Бывало, Ваську оттаскает за уши, да заодно и мне достанется.
- Как у тебя однажды ярус запутался! - молвил я, смеясь. - И она тебя… Или запамятовал?
На ярус - на бечевку, усаженную крючками, - мы ловили камбалу к обеду, я и Васька. И вместе в его доме снимали рыбу. Тут и свалялся Васькин ярус узлом. Но не за это поколотила его мать, а за то, что он, развязывая, потерял терпение и заревел. Будущий-то рыбак!
- Затрещина тебе и сегодня приготовлена, - пригрозил я шутя. - И горячая.
Он тоже развеселился. Нос у него поморщился, как у прежнего Васьки Гуляева, и мне показалось на миг, что мы снова мальчишки и держим совет, как избежать гнева бабки Парасковьи. Я показал на фотоаппарат и сказал:
- Ты ее на карточку, Василий. Она это любит. К сестре ее, к сказительнице, приезжали фотографы, так всё норовила ей под бок.
- Нет, эту машинку я спрячу. Ну ее! Жена пристала - заведи да заведи! Тот снимает, этот снимает, а ты чем хуже, говорит. С аппаратом, говорит, внешность более интеллигентная. Занятие интересное, но мне, сам можешь понять, уделять много времени некогда. Главное, Гуляевых чуть не половина деревни. Родня все! Прибегут сниматься…
- Не умеешь еще, что ли?
- Дело не в том, - сказал он, смутившись. - Мелешко работает?
- Работает.
- Ну вот!
Что-то он иначе повел речь! Ну ничего, по крайней мере откровенно.
- Я в отношении мамаши хотел тебя просить, Евграф. Предупреди ее, чтобы она не слишком… Я со следующим карбасом могу съехать, а ты сходи к ней. Понял? Сердита она на меня, так пусть не афиширует, понятно?
Чего тут не понять, всё ясно! Не затем ли он и позвал меня к себе в каюту. Эх, Васька, Васька! Плачет по тебе ремень, да вот беда - большой вырос, и еще областное учреждение представляешь.