- Обследование идет, Арсений, - строго проговорил я. - Мелешко приехал, товарищ из области. Афонин днем и ночью к нему бегает.
- А Савва что? - заговорил Арсений обиженно. - Савва не знает меня разве? Савва не знает - брал я когда чужое, губил общественное добро?
- Знает, Арсений, - сказал я. - Он меня и послал. Общество тебе верит, Арсений, ты не сомневайся. Я от Саввы, от всего правления к тебе. Первым делом ты должен написать объяснение насчет сетей, а я отнесу Мелешко.
Это я, положим, сказал ему по собственному почину. К слову пришлось.
- Вот тебе конверт и бумага, Арсений, пиши, - прибавил я.
Я подождал, пока он напишет, а потом завел речь о главном.
- Понатужился бы всё же, - начал я, - показал бы завод. С пещурой, понимаешь, вопрос не терпит, а дело миллионное…
Некоторое время он смотрел на свои ладони. Темные, жесткие - смола въелась.
- Арсений, - сказал я, - сам не пойдешь - другим дай напутствие.
Избушка тряслась от ветра, море шумело громче - надвигался прилив. Море подступало к нам, подхватывало плавник, клочки водорослей, сгустки пены, плескалось совсем близко, словно и его касался наш разговор.
- Вот что, Евграф, - молвил он, - коли веришь мне, я скажу. Нет туда дороги. Смотрел я.
- Ходил? Ходил, значит, в Зимние горы?
Он кивнул.
- А Савве сказал?
- Он не знает. Ему-то я согласия не дал идти, стар, говорю. Он с тем и ушел. А я дал мозгам движение. Погода, вишь, препятствует лову, дай оставлю тут Короткова, схожу, попробую, Евграф! С моря к заводу нельзя пройти, - разве если обсохнет после дождей. Реку завалило, нет по берегу пути, вовсе нет. Обвал. Река в Гусиное озеро течет. А через кручи, тебе самому понятно, как…
- Понятно. Гибель - через кручи идти.
- То-то и есть. А хоть ты и дойдешь до места, какой толк? Как ты вывезешь пещуру? Без реки-то.
- Эх, незадача! Надо же тому быть - лежат наши миллионы в таком проклятом месте, в Зимних горах! Арсений, - говорю, - неужели откажемся? Выход должен найтись.
У меня даже голос пресекся, - до того стало досадно.
- Сухой путь нужно найти.
- Бог с тобой, - испугался я. - В болоте завязнем.
Мы замолчали.
- Евграф, - сказал Арсений, - коли не веришь мне, сходи сам посмотри, завалило реку или нет.
- Ерунду ты болтаешь, Арсений, - ответил я твердо, - сущую ерунду. Даже слушать невозможно.
Мы поели ухи, выпили чаю и легли на топчан. Арсений заснул сразу, как младенец, мне даже смешно стало, до чего быстро он уснул. Щетинистую свою щеку на ладонь положил, - ну, чистое дитя!
Кроме нас в избе был будто еще третий. Не могу сказать, отчего мне так показалось. Наверно, оттого, что в другом углу белел полог от комаров, простыня, подтянутая бечевками с потолка, - ни дать ни взять лежит кто-то там, накрывшись простыней, и не спит, прислушивается к моему дыханию и думает.
Но там, конечно, никого не было. Какие комары в этакую стужу! Всех прибило.
За стеной море ворочалось. Прямо точно в стену бьет волна, - прилив идет.
Утром Арсений встал молчаливый, занятый какой-то мыслью. Я не спрашивал, - сам выложит.
- Евграф, - произнес он вдруг со вздохом, - и зачем я сказал тебе?
Я не понял.
- Ведь не поверят мне, что я был там, в горах. Не поверят. То отказывался, стар, вишь, а тут - реку заволокло, дороги нет. Не поверят мне, Евграф, Афонин особенно…
- Опять ты чепуху городишь, Арсений, - сказал я.
- Нет, ты погоди. А коли я недоглядел чего? Ведь едва добрел. Не те годы-то.
Очень мне стало жаль его, но я сказал строго:
- Ну, главное-то ты видел? Завалило реку?
- Завалило. Так ведь не поверят мне… Раз вором считают, так что уж… Не поверят, - упрямо повторил он и поник.
Локоть он поставил в лужицу пролитого чая и не отдернул.
"А он прав, - подумал я. - Афонин первый подымет крик - нельзя, мол, полагаться на старика, надо проверить… И Кузьмич подхватит. А Савва не сумеет их унять, мягок очень. Цыкнул бы на них…"
- Евграф, я тебе нарисую, где я ходил. У тебя ноги крепкие. А? Пойдешь, посмотришь.
- Обожди, - перебил я. - Во-первых, я еще не иду.
- Пойдешь, Евграф, - ответил он. - Вижу, тебе самому охота пойти. А про меня молчи, будто я и не был там вовсе. А? Ладно?
- Ладно, - сказал я. - Пускай так.
И тут же я рассердился на себя. Вот он - репей-то под языком. Не пойму, как вырвалось у меня! Да какое право я имею смолчать, раз меня Савва послал? Я поглядел на полог от комарья, словно и впрямь там лежал кто-то и слушал.
- Вот и хорошо, милый, выручишь, - обрадовался Арсений и поцеловал меня.
Ну как я теперь возьму свои слова назад! И я обещал ему, дал честное слово, что не скажу никому.
На прощание он нарисовал мне план своего похода, по памяти, чернильным карандашом, на листке, выдранном из школьной тетради.
6
Утром я надел сумку, поблагодарил за хлеб-соль и вышел.
Почту я ро́здал, остались только газеты да журнал "Знание - сила" для Самохвалова, нашего смолокура. Сумка легкая, зато дорога впереди длинная, безлюдная - сперва берегом, а потом лесом.
Впрочем, сегодня она покажется короче. Есть над чем поразмыслить.
Нет, Арсения мы в обиду не дадим.
Не впервой мне таскать заодно с почтой чужие заботы и тайны. Иной раз, по просьбе малограмотной старушки, прочтешь письмо вслух, а то и ответ напишешь, да тут же и положишь к себе в сумку. К примеру, бабка Татьяна, мать костромича Савельева. У нее сыновья и дочери по всему Советскому Союзу раскиданы: на Урале есть, на Кавказе, на Ангаре и в Москве даже. Так мы с ней читать письма прочь из дома выходили, во двор. Каждый ее к себе тянет, внуков нянчить, а она по доброте всем обещала приехать - ну и заварила кашу. Уж полгода здесь гостит, у сына, женатого на нашей курбатовской, а остальные дети, слышь, обижаются! Как им написать! Всегда бабка Татьяна со мной советуется. Не знает она, ехать ли ей отсюда, а если ехать, то в какую сторону.
Она, видишь, считает, коли я почтальон, значит должен ей всё объяснить по географии, где какой климат, какие люди, ну и насчет снабжения продуктами тоже.
Вот и Арсений доверился мне. Он может быть спокоен, тайну я не выдам, раз обещал. А письмо с объяснением насчет сетей я передам Мелешко, не задержу ни на минуту. На правах срочной корреспонденции.
Говоришь: "Сходи сам, если мне нет веры". Эх, Арсений, Арсений!
Я-то верю. А проверить, сам признаешь, надо. Теперь уж мне выпало идти, иначе некому. Сам на себя всё взял. Речного пути нет, так должен быть путь по суше. В чем и загвоздка! Хоть я тут и родился и вырос, а сомнение у меня большое - как туда добираться по суше. Болота же!
Вдруг за поворотом берега - буксирный пароход. Стоит на взбаламученной желтой воде совсем близко от суши, а на песке, на обломке плавника сидят трое. Что за публика? С какой целью? Буксир, наверное, прибыл из Чернолесска. Средней силы, обшарпанный, с желтой надстройкой и черной трубой, обведенной белой полоской, он лучше всего, пожалуй, годится вести плоты на реке или в прибрежной зоне. Для дальнего рейса он слабоват.
Я ускорил шаг. Буксир между тем засвистел и двинулся навстречу мне. Вскоре я прочел название над колесом: "Подснежник". Ветер трепал белье, развешанное на корме. А там, где стоял пароход, колыхался на волнах крошечный голубой катерок.
Никак плотовщики приехали, плавник собирать! Я подошел ближе и поздоровался. Приезжие ответили мне, и одного из них я узнал.
- Матрос! - крикнул я. - Алешка!
Он встал. Темные волосы его выбивались из-под фуражки. Он, Алешка, конечно он!
- Здравствуйте, дядя Евграф, - сказал он, потоптавшись, и протянул мне руку.
- Ей-богу, он! - кричу. - Чудеса! Я уж ответ тебе на твое письмо припас, а ты сам явился. Легок на помине, как сноп с овина.
- Прислали вот…
- А я уж подумал - сбежал ты со сплава, матрос. С чего, мыслю, камень понадобился… Попался ты! Проси пощады.
И я опять сгреб его и хотел напомнить про вдов. Письма его я больше не касался - видимо, было неудовольствие у него на работе и прошло. И нечего поминать это, тем более при его товарищах. Но, к моему удивлению, Алешка спросил:
- Давай, дядя Евграф. Что они мне пишут?
- Чудак, - говорю, - никаких разработок нет, и ответ от меня лично.
- Жаль, - говорит.
- Позволь, - говорю, - что ты в этом производстве понимаешь?
И вдруг я слышу:
- Дядя Евграф! Я же из каменотесов сам. У меня и отец и дед камень тесали. У нас вся деревня в Ярославской области, под Угличем, - каменотесы.
- Забирайте его, - подал голос один из сплавщиков, черноусый. - Забирайте да жените. Шалит много.
- Правильно! - кричу. - Правильно! Савва тебя не выпустит. Тебе которая больше нравится - Лиза Гуляева или Шура, заведующая наша?
Сказал я это и опять засмеялся, не хватало мне еще сватовством заниматься! Вот он - репей-то - под языком!
Алешка молчал. Ветер теребил его вихры.
- Шабаш! - молвил черноусый плотовщик. - Накиньте на него аркан. Кончилась, Ленька, твоя свобода.
Тут я познакомился с остальными двумя. Действительно, все из Чернолесска, от Северолеса, за плавником.
- А катеришко у вас ерундовый, - сказал я. - Не по здешней волне. Ну, прощайте, будь здоров, Алешка. Смотри, на свадьбу не забудь позвать!
Вот новость, Алешка вернулся! Большая новость, особенно для его вдов.
Вода убывает, море откатывается, открывает мне гладкую, чисто умытую дорогу. Упругий песок гудит и чуть не выталкивает ногу.
Потом лес принимает меня под свой кров.