- К черту! Надо скорей переходить в инженеры. Вон Зацепчик, Покотилов, Лыков небось поедут в каюте, а тут грязь, вонь. К черту! - негодует Коля Николаевич.
- Нытик! Хлюпик! - на весь третий класс кричит Соснин.
- Иди ты к черту! - отмахивается от него Коля Николаевич.
- И грубиян. Грубиянов на губу! Марш, марш! Го-го-го-го-го!
В Николаевск-на-Амуре мы прибыли утром. Городок невелик, всего два извозчика стоят у пристани. Пыльный. Временным жильем оказался подвал. В нем десяток топчанов, стол и длиннющая скамейка. Это позаботились о нас гидрометристы второй партии. Сейчас они в пути, выехали отсюда три дня назад.
Нам нужны лодки. Штук двадцать. Соснин покупает их так.
- Водоизмещением лодочка не более пятисот килограммов, - говорит он, критически оглядывая широкую плоскодонную лодку.
- Пятьсот? Да она всю тонну подымет! - говорит и обиженно и возмущенно хозяин лодки.
- Нет, тонну никогда не подымет. Килограммов шестьсот еще туда-сюда.
Тетрадь третья
- Тонну! Верь, гражданин хороший. И прошу всего - полтораста.
- Нет, нет, про тонну и говорить нечего. Мы артиллеристы, у нас прицел точный.
- Да ей-богу же, тонну!
- Ну ладно, пусть тонну, уступаю тебе. А ты уступи мне. Девяносто рублей, и по рукам. - И Соснин подает ему длинную, узкую ладонь.
Не сразу учуяв подвох, хозяин подает свою руку. Соснин радостно трясет ее, тут же отсчитывает деньги, я в это время сую владельцу лодки счет, он расписывается, и лодка наша.
Соснин устремляется на хозяина следующей лодки. Разговор тот же.
- Полтонны? - насмешливо тянет хозяин. - Да ты что, спишь или дремлешь? Меньше чем тонну не возьмет.
- Ну ладно, ладно. Если ты настаиваешь, уступаю, но и ты мне должен уступить. Вот и будет как надо. И в счете так и запишем: грузоподъемность - тонна, цена - девяносто рублей.
- Побойся бога!
- Бога нет и не будет. Это уж точно, верь мне, папаша. - Соснин сует хозяину длинную узкую руку, тот нерешительно подает свою, и сделка совершена.
- Черт ты, а не человек! - спохватясь, кричит хозяин и трясет полученными деньгами. - За девяносто рублей такую лодку, а?
- Не себе, не себе, папаша, государству. К тому же чертей нет. Го-го-го-го-го! - разносится веселый смех по берегу Амура. - Марш, марш! Полный вперед! Прицел точный!
3 июня
И вот у нас флотилия. Впереди катер "Исполкомовец", за ним халка "Камбала", за "Камбалой" восемнадцать плоскодонных лодок.
Перед нами большой водный путь. Я счастлив. Вышли из бухты на Амур, и первая же волна, сочно поцеловавшись с бортом "Камбалы", обдала нас брызгами, словно благословила в далекий путь. Это, пожалуй, и не зря, - Амур на середине сердит. И вот уже тяжелые серые волны с глухим рокотом бьют в нашу халку. Она прыгает с волны на волну. Скрипит руль. Все дальше берег. Чернеет небо. Будет гроза. И что-то во мне пробуждается отважное. Я не боюсь ни ветра, ни надвигающейся грозы. Больше того - я жду бури. Я готов с ней схватиться. Я не знаю, откуда это у меня, может, зов далеких предков? Были у них и моря, и паруса, и бури. Скрипели мачты, обрушивались на суденышки ливни. Все это было. И все это звенит сейчас в моей крови.
С неба срываются первые капли. Каждая, как гвоздь, пробивает пиджак до тела. Ну и пусть! Все сильнее завывает ветер. Мачта уже стонет. Ну и что ж, так и должно быть! На то и буря!
- А ну, нагните головы, - командует лоцман халки, черноволосый, с раскрытой грудью и серебряной серьгой в ухе старик, и накрывает меня вместе с Колей Николаевичем и Зыряновым, как куриц, большим парусом. И сразу будни: нет ветра, нет дождя. Тепло и тихо. Сидим, говорим, молчим, спим.
К вечеру ветер пролетел, и Амур, как голубое небо, без единой морщинки. И вдруг неподалеку от нас что-то шумно всплеснуло.
- О, сполоху наделал. Кто это? - спросил Баженов, поворачивая удивленное, простоватое лицо на шум.
- Сазан, - ответил лоцман. Его серебряная серьга багровеет в лучах закатного солнца.
- Вполне возможно, - согласился с ним Яков Сторублевый.
И Баженов и Яков - наши рабочие. Баженов наивен, робок. Он готов сделать все, чтобы только на него не сердились. Где-то далеко уральская деревенька, далеко жена с ребятишками, которой он посылает от случая к случаю деньги. У Якова Сторублевого во всю голову плешь, но там, где волосы остались, они вьются кольцами. Яков не один, с женой. Она его называет Яша, он ее Шурёнка. Шуренка маленького роста, складненькая, курносенькая бабенка. У нее пухлые, всегда влажные губы, будто она только что долго и крепко целовалась. По словам Якова, занесла их сюда нелегкая вот почему. Жили они в Кировской области. Наступила неурожайная година. Заколотил Яков дом и пошел с Шуренкой на заработки. Думали, чем дальше, тем лучше, вот и забрались в Николаевск-на-Амуре. Тут их Соснин и прихватил. Шуренка будет у нас поварихой, Яков - рабочим на трассе. Кроме этих троих, есть еще четвертый рабочий - Перваков. Он малоречив, все думает какую-то свою думу. Ему уже за пятьдесят, но он крепок, на любом ветру стоит с открытой грудью.
Попыхивает катер, тащит наш флот. Как мачта, возвышается на его корме Соснин. До сих пор все его считали завхозом. Оказывается, ошибались. Заместитель начальника партии по административно-хозяйственной части. Вот кто он! Поэтому и едет на катере.
Приплыли в какую-то бухту. Из бухты попали в протоку. Теперь Амур в стороне, за островом. По протоке движутся лодки. На берегу дома. Они стоят чуть ли не в воде.
- Кто здесь живет? - спрашиваю я лоцмана.
- Рыбаки.
- Русские?
- Русские.
- Эва куда упалили, - со вздохом сказал Баженов.
- Да, - вздохнул и Зырянов, - куда только не забрасывает судьба русского человека! И плохо и тяжело другому живется в таких местах, а не бежит, осваивает такую глушь. Иного туда и золотом не заманить.
- Это сколько угодно, - сказал Яков Сторублевый, - нашему брату не положено выбирать.
- Это почему же не положено? - хмуро спросил Перваков. - И кем не положено?
- А нам неведомо, - легко ответил Яков. - Кому надо, тот знает.
- Ты должен сам знать. Для этого революцию делали.
- Партийный будешь? - спросил Яков, и в голосе у него прозвучало уважение.
- Нет.
- Чего ж тогда говоришь так, - с досадой сказал Яков, - в сомнение вводишь.
- Чем же я тебя ввел в сомнение - тем, что учу быть хозяином в жизни?
- Шуренка, пора вечерять, да и на спокой! - крикнул Яков жене и отошел от Первакова.
Перваков пристально посмотрел на него и осуждающе усмехнулся.
Опять откуда-то прорвался ветер, резкий, холодный. От него никуда не спрятаться. (Катеришко оказался слабосильным, пришлось помочь ему - подняли парус.) Все кутаются, жмутся друг к другу, только один Перваков стоит на корме во весь рост, с открытой грудью.
- Идите сюда, тут теплее, - зову я его на нос халки, под защиту паруса, но он только усмехается.
Небольшая деревенька Тахта. Мы вышли на берег. У сельмага стоят гиляки. Впереди, отставив ногу, смотрит на меня узкими, как прорези, глазами пожилой гиляк. Из-под шляпы у него свисает черная, довольно неопрятная коса. Он повернулся к женщине и что-то быстро сказал. Она закачала головой, улыбнулась. У нее в ушах серебряные кольца, ноги тонки, как прутики. С ними старуха. Седые волосы расползлись по ее плечам, глаза красные - трахомные, что ли? Изо рта у нее свисает трубка с полуметровым мундштуком.
- Народ, - снисходительно говорит Яков.
- Хороший народ. Со своими порядками. Зря человека не обидят, - уважительно говорит лоцман. - Давно, еще мальчишкой, был я у них на празднике медведя.
- Что это за праздник такой? - любопытствует Яков.
- Живого медведя привязывают к дереву и стреляют. Сначала надо выбить венец над мишкиной головой. Если кто коснется кожи - вон из игры. Потом простреливают уши...
- Какое издевательство, - говорит Зырянов.
- Ничего... Зверь ведь, - миролюбиво говорит лоцман. - Самому меткому дозволяется ударить в медвежье сердце. Это как награда.
- А как же они живьем медведя берут? - поинтересовался Перваков.
- На пеньках, со стрелами. Запустят три стрелы в задницу, и мишка готов.
- Как это? - усомнился Перваков, и что-то похожее на улыбку раздвинуло его толстые обветренные губы.
- Тут дело происходит таким фертом: гиляк отыскивает большую поляну с брусничником, куда повадился медведь по ягоду. Срубает в разных местах три лиственницы так, чтобы высокие пеньки остались. Одевает эти пеньки в разное тряпье и ложится с подветренной стороны. Ждет. Ну, приходит мишка. Начинает слизывать ягоду. Охотник выцеливает его из лука и пускает стрелу, в зад. Мишка вскакивает, выдергивает стрелу, вертит башкой, ищет, кто ж это ему ее запустил. И видит пенек в тряпье. Несется на него что есть духу. Лупит так, что щепки летят. Расправится с этим пеньком, только хочет отойти, а гиляк ему вторую стрелу пускает в зад. Мишка ревет от злости. Второй пенек выискивает, на него несется, но не так уж прытко, - силы-то поубыло. Все же и с другим пеньком расправляется, хотя и не сразу. Лиственничка-то сухостойная покрепче железа будет. Только расправился, а охотник ему третью всаживает. Тут уж медведь орет на все трубы, но силы в нем, считай, никакой. Выдохся. Все же трусит на третий пенек. Ударит его, и сам тут же валится, подняться не может. Тогда охотник идет из своего укрытия и хочет - живьем его берет, хочет - ножом бьет под левую лапу.
- Ловко, - доверчиво качает головой Баженов, - медведь-то - беспелюха. За всяко просто и взял его гиляк. Хитрый ты, - сказал он гиляку.