- Ну что ж, если один - так один. Я тебе больше верю, чем ему. Так и запишем, стоял один раз. И достоялся. Теперь судимость получишь. Эх, Пугачев, Пугачев, не сберег ты честь смолоду. И сколько же ты разиков так стоял?
- Так я же сказал - один раз!
- Ах да, один раз... Ну тогда распишись тут. - следователь вызвал дежурного: - Приведите Виноградова.
Мишка расписался в протоколе допроса и с любопытством посмотрел на дверь, не зная, кто это такой Виноградов и зачем его зовут.
Вошел Васька кривоногий. Он равнодушно скользнул взглядом по Мишке и остановился перед следователем.
- Чего ж ты, Виноградов, время у меня зря отнимаешь? - сказал следователь. - Говоришь, не знаешь Пугачева, а сам его на стрему ставил?
- Не понимаю, о чем вы говорите, - спокойно сказал Васька и пожал плечами. - Я сидел дома, читал книжку. Вдруг пришли и забрали. По какому такому праву? И даже санкции прокурора не показали.
- О, какой ты грамотный, - удивился следователь. - А скажи-ка, Мишку-то ты ставил в переулке?
- Первый раз слышу.
- Может, ты и не знаешь его?
- Видал во дворе. Ну и что?
- А зачем ты говорил, что не в первый раз меня ставил? - не выдержал Мишка. - А теперь отказываешься от меня. Ты что, хочешь на меня все свалить? А еще сам говорил, чтобы я не выдавал никого. Я-то не выдам, а вот ты как?
Следователь засмеялся.
- И не стыдно тебе, Виноградов, такого необстрелянного хлопчика обманывать? Моляшки... Ай-ай-ай-ай... - Следователь позвонил и велел дежурному увести Мишку.
Через неделю был суд. Павлу Семеновичу и Ваське дали по семь лет. Мишке - три года. Мать плакала. Отец, трезвый и похудевший, виновато смотрел на сына. Говорить было не о чем. Только уже перед тем, как уводили подсудимых, Мишка сказал матери:
- Ты не думай, я не вор. Это уж так получилось, что меня заставили стоять. А я и не знал, зачем это...
Нет, Мишка не собирался бежать. За то время, пока он побывал в тюрьме, вдосталь нагляделся на ворье. Ему были противны их повадки, блатной язык, густая, омерзительная матерщина. Они ничего не делали просто и естественно - всегда с ужимками, с какими-то вывертами. И говорили не просто, а с придыхом, скороговоркой. И все у них было фальшиво. Они хвастались и не верили друг другу. Мишка с неприязнью смотрел на Кольку Колхоза, со страхом - на Бациллу, оттачивавшего на камне нож. И боялся - а что, если его спросят: "Собираешься бежать?" Он ответит: "Нет", и что тогда будет? Сказать же, что собирается, он не мог. Скажут: "Давай!" Выпустят на буфера. Скомандуют: "Прыгай!" А зачем ему прыгать, если он не хочет быть вором?
Смеркалось. В вагоне становилось темно. Разговоры притихли. Все настороженно ждали удобного часа. Бацилла, лежа на верхних нарах у окна, неотрывно смотрел сквозь решетку. Ленечка, двадцатипятилетний парень, выдававший себя за малолетку, примерял сапоги, отобранные у посаженного за растрату.
Поля сменялись перелесками. В деревнях зажигались огни. Все тише становилось в вагоне. Поезд шел, не останавливаясь на полустанках. Потянулся подлесок. Вырос лес. Большие, темные деревья закрыли небо. Как по заказу, обрисовалась высокая насыпь.
Бацилла соскочил с нар. И тут же раздался выстрел. Еще... Еще... За окном стало светло как днем. Это метнулась в небо ракета. Как большая стеклянная люстра, она повисла над лесом, освещая темную зелень елок и словно эмалированную листву берез. Паровоз протяжно загудел и, пройдя с разгона метров двести, остановился. Все кинулись к окнам. Снаружи донесся лай собак, отрывистые голоса конвоя. Еще одна ракета повисла над лесом. Голоса затихли вдали. Бацилла с досадой выругался. Еще бы минута, и он был бы на воле. А тогда ищи-свищи в лесу... Опередили!
- Замазывай порез! - скомандовал Колька Колхоз.
Ленечка схватил комок хлеба, смешанного с пеплом от махорки, и полез под нары. Снаружи донеслись голоса. Мишка Пугачев в край окна увидел конвойных с фонарями. Они несли за руки и за ноги человека.
- Товарищ начальник, бежали из этого вагона, - доложил кто-то снизу.
Мишка еще больше изогнулся и увидел освещенного фонарем начальника конвоя. Он стоял у соседнего вагона.
- Староста! - позвал начальник конвоя и осветил лежавшего у рельсов беглеца. - Ваш человек?
- Наш! - удивленно-радостно ответил староста. - Моргунов-конокрад.
- Расстрелять Моргунова-конокрада, - спокойно сказал начальник конвоя.
Охранники подхватили бежавшего за руки и за ноги и понесли в лес. Они скрылись во тьме.
Наступившая тишина вдруг огласилась криками. Кричали из Мишкиного вагона, из соседних, из других.
- Не имеешь права! - надрывался Бацилла. - Это тебе не беломорские пеньки.
- Мослы! - вопил Ленечка.
Начальник конвоя погасил фонарь и пошел к лесу. "Неужели расстреляют?" - испуганно думал Мишка. Он вздрогнул, словно это по нему ударили, когда гулко, по-лесному звонко, прогремел выстрел. "Убили!" - в ужасе прошептал Мишка и показался себе таким беззащитным, что начал тоненько скулить, представив, что вот так же и его могут пристрелить и никто не вступится, как будто так и надо.
А из лесу волнами шел смешанный густой запах хвои и берез. Из туч показалась луна и свободно, легко покатилась над землей. Ей не было никакого дела до того, что произошло на глухом перегоне.
С хвоста эшелона подошли еще конвойные.
- Ну что? - раздался из темноты голос начальника.
- Ушел, - ответил один из конвойных. - Далеко успел.
- Кто ж это подорвал-то? - и с завистью и с восхищением спросил Бацилла. И, не вытерпев, крикнул. - Князь, кто подорвал?
- Гришка Семафор, - донеслось из соседнего вагона.
- Ну, погуляет теперь Семафор. Ух, погуляет теперь! - хохотнул Бацилла и оскалил зубы. Они влажно блеснули, освещенные луной. - Э, кусок мяса, не успел я с ним вместе рвануть... - И с досады изо всей силы ударился головой о железную решетку.
Паровоз протяжно и часто ревел, напоминая конвою: пора в путь. Рядом стучали молотки - заколачивали дыру, в которую пролезли Семафор и конокрад Моргунов.
Мишка Пугачев лежал, свернувшись в комок. Он ни о чем не думал, ни о чем не мечтал. Ему было страшно".
На этом я закончил рассказ о Мишке Пугачеве. Лег спать и сразу же уснул.
Первая мысль, как только я проснулся, была о написанном ночью рассказе. "Неужели мог быть такой произвол? Неужели убили Моргунова?" - думал я.
2 июля
Лодки тихо покачивались на волне, выстраиваясь гуськом. И все было спокойно и не вызывало тревоги. Но стоило "Комиссару" тронуться в путь, как стало ясно: лодкам несдобровать. От кормы парохода шла большая волна. Она натыкалась на лодки. Ей нужен простор, а тут преграда. И тогда она врывалась в промежутки меж лодок и, как фонтан, поднявшись, падала, заливая плоскодонки. Борта постепенно сравнивались с Элгунью. А канат тащил и тащил их. Они зарывались в реку, всплывали, снова уходили под воду. Самая последняя лодка сорвалась с буксира. Вслед за нею отцепилась двойка, и, как два неразлучных приятеля, обнявшись, они пошли вниз.
Элгунь извилиста. На каждом повороте флотилия разворачивалась, бортовая волна захлестывала лодки, и добрая половина их скрывалась в воде. Неожиданно одна из лодок последней тройки отошла в сторону. Волна ударила ей в нос. Вздыбила ее так, что стало видно ободранное днище. Пройдя несколько метров стоя, лодка свалилась набок и пошла бортом. Элгунь то топила ее, то отпускала словно для того, чтобы она смогла отдышаться. Но вот, подкинув и перевернув лодку, волна бросила ее на соседнюю. Та накренилась, стала захватывать носом веду и захлебнулась. И тут началось; лодки, словно поплавки, стали подпрыгивать и скрываться. Отваливались борта, раздирались носы. Соснин скрипел зубами. Мы с Колей Николаевичем молча глядели на гибель флотилии. Очень нехорошо нам было в эту минуту. Не из-за этих ли лодок мы двадцать дней добирались по Элгуни, чтобы доставить их в Герби, тащили волоком, тащили канатом? И все, выходит, напрасно.
- Капитан, нельзя так, - страдая, говорит наконец Соснин.
- Сейчас ничего не могу сделать. Перекат, - отвечает капитан. Вот пройдем...
Когда мы прошли перекат, от лодок ничего не осталось. Только болтался за кормой длинный конец каната. Так погибла паша лодочная флотилия.
- Я тебе этого не прощу! - кричит на капитана Соснин. - Ты мне ответишь!
- Откуда ж я знал, что так обернется, - расстроенно отвечает капитан. - Хорошая лодка должна идти по воде...
- Ты мне не крути траекторию. Ты не только вернешь деньги за транспортировку, а и стоимость лодок оплатишь.
- Откуда ж я такие деньги возьму?
- Возьмешь.
- И на черта я связался с вами! - стонет капитан...
Взволнованный, я ходил по палубе. В таком состоянии встретил Пугачева. Мишка, увидев меня, обрадовался. Он сидел на том самом месте, где мы разговаривали с ним вчера.
- Значит, так Моргунова и расстреляли? - спросил я, отвлекаясь от горьких дум.
- А зачем это вы спрашиваете? - настороженно спросил Пугачев.
- Да так, вспомнил сегодня... - почему-то остерегаясь сказать правду, ответил я.
- Нет, его тогда не убили. Все это сделали, чтобы попугать нас, чтобы мы забоялись бежать... А Моргунова я видел потом в Иркутске, когда нас в баню водили... - Он оглянулся. - Что скажу вам - не берите Бациллу. Честно говорю...
Я и без него знаю, что Бациллу брать не следует. Но Соснин заупрямился, вбил себе что-то в голову и не хочет отказываться от Бациллы.