- Вот-вот. Мы ежедневно теряем его на поиски, на битье шурфов, но к титану мы не приблизились, а к собственной гибели - вполне. Да-да! Я понял, что это несерьезно. Надо немедленно выходить к жилью, а на будущий год организовать специальную солидную экспедицию. Тут нужен настоящий размах.
- Размахнулась крыльями курица… Размах! На государственные денежки. А государство не на будущий год, а нынче, сейчас ждет от нас ответа: целесообразно или нет вести здесь детальную разведку. А она, как известно, стоит больших рублей. И мы, коли уж взялись, обязаны ответить "нет" или "да". То или другое. Но ответить совершенно точно, так, чтобы совесть наша была совершенно чиста, чтобы у самих у нас не было никаких сомнений. Вот почему нам надо спешить и спешить!
- Не понимаю, - в Николае опять кипела злость, - не понимаю: что у нас - научная работа или таежный кросс?
- Научная работа в тайге. В тайге, а не в лаборатории, не в кабинете!
- Вас, я вижу, заедает спортивное самолюбие.
- А вы, я вижу, забываете о научном долге.
- Оставьте эти высокие словеса!
- А низкие мне противны. - Пушкарев помолчал. - И вот что. Давай договоримся так: критиковать меня ты будешь, когда вернемся. А сейчас придется подчиняться. Я заставлю подчиняться!
- И точка. - К спорящим подошел Юра с бритвенным прибором в руках. Он почувствовал, что спор начинает быть слишком уж горячим. - Точка. Регламент научного диспута исчерпан. Прошу приступать к брадобрейным процедурам. - Юра протянул Николаю бритву.
- А ну вас… обоих! - Резко отвернувшись, Николай отошел.
Из кустов настороженно и чуть растерянно смотрел на геологов старый манси.
Бесшумно и быстро скользили над хмуро молчавшим урманом тяжелые, низкие облака.
Глава девятая
1
Заморозки больно щипали землю. Редкие в урмане березы, совсем не радуясь новому, багряному цвету одежды, стояли жалостно-печальными. Словно пытаясь прикрыть свою наготу, растерянно топорщили узловатые ветви лиственницы, потерявшие пышный игольник. И только сосны, ели да могучие, кряжистые кедры ничем не выдавали своего беспокойства перед зимой, уже заносившей над ними свое ледяное крыло, и стояли суровые, чуть потемневшие, лишь покряхтывая на ветру.
Скукожилась и побурела трава. Поникла. Только отдельные ее сухие стебельки не хотели сгибаться и торчали, гордясь никчемной своей прямотой. А может, и не никчемной? И мертвые, они будут, споря с яростным ветром, цепко удерживать около себя снег, чтобы надежнее прикрыть упавшие на землю семена…
Лагерь на Ключ-камне сворачивался.
Удивительное это дело: чтобы развернуть его, нужно каких-нибудь полчаса, а свернуть… тут надо повозиться. Обжитое место ликвидировать трудновато.
Это - как со спальным мешком. Вечером раскладываешь его двумя легкими движениями - одним развяжешь лямку у чехла, другим вытащишь мешок и бросишь в палатку, залезай в него, спи, - а утром надо расправить простынную вкладку, поаккуратней и потуже свернуть мешок, вложить его в чехол да еще и завязать.
И, как всякое жилье, лагерь постепенно обрастает десятками мелочей, кажется, и не очень важных, и неприметных, а коснись их - оказывается, дорогих сердцу и, главное, удобных. Взять хоть колышки к палаткам. На временном ночлеге вырубишь их из первого попавшегося под руку деревца, а потом и выбросишь с легкой душой, а в лагере они подобрались прочные, любовно заостренные, так и хочется взять их с собой, словно не в тайгу идешь, а в безлесную степь.
А личные вещички - носки, тюбик зубной пасты, мыльница, гребенка, тетрадь для записей, перочинный нож, да мало ли еще что! - эти вещички, на походе удобно и компактно ютившиеся в заплечном мешке, глядишь, повылезли из него, и каждая облюбовала себе подходящее местечко. Теперь разыскивай их, вытаскивай, собирай все вместе.
Пожалуй, только Василий Куриков да Степан Крутояров не особенно были обременены этой мелочной заботой и со сбором своих пожитков управились очень быстро. Покончив с укладкой образцов, Степан, деловитый и скорый, помогал снимать палатки и проверял экспедиционное имущество.
Наташа измучилась со своими вещами: она решила забрать с Ключ-камня кое-что и для собственной коллекции. Оказалось, что рюкзак при любых вариантах укладки все-таки имеет определенные размеры, раздвинуть которые нельзя. Но ей очень хотелось сделать это, и пришлось просить помощи. Наташа осмотрелась, выискивая человека посвободнее, и закричала:
- Профессор! А ну-ка, быстро сюда!
Эта непочтительность со стороны лаборантки, имеющей весьма скромное звание студентки-заочницы, никого не удивила. Тотчас девушке откликнулись:
- Сейчас, сейчас! - И к ней поспешил Василий.
- Давай-ка, профессор, помоги. - Наташа указала на рюкзак: - Никак не могу с ним сладить.
Подошел и Степан:
- Что-то многовато у вас набирается. Донесете ли?
- Донесем! - ответил за Наташу Василий.
А сама она только сказала:
- Лишь бы до базы дотянуть.
Степан не удержался и хмыкнул:
- На базе помощники найдутся?
А что тут хмыкать? Известно, что на базе будет транспорт и ни при чем тут какие-то помощники. Однако Наташа почему-то не обратила на эту нелепицу внимания: видимо, думала вовсе не о транспорте.
- Конечно, найдутся, - сказала она и после короткой паузы спросила: - Как вы, Степан Иванович, думаете: нам их недолго придется ждать?
- Нам-то? Кто его знает. Однако, думаю, не нам, а им придется нас ждать… Ничего, подождут.
Наташа прищурилась на него, зачем-то поправила волосы, распрямилась, раскинула руки, словно захотелось ей в счастливом возбуждении объять необъятные таежные дали, что раскинулись перед ней, и с уверенностью подтвердила:
- Подождут!..
2
Куриков решительно закинул ружье за плечо:
- Я все сказал.
Пушкарев посмотрел на него не сердито - грустно и, уже в который раз, спросил:
- Значит, твердо решил?
- Совсем твердо.
- Я ведь не прошу идти о нами до конца. Вот пройдем завалы, начнется чистая вода, тогда и шагай себе домой. А? - Надежды в этом просительном "а" было совсем мало.
- Все сказал, - упрямо повторил проводник. - Много раз сказал. Манси нельзя дальше ходить. Надо домой ходить. До свиданья. - Старик запросто, будто ему нужно было только улицу перейти, протянул руку.
Пушкарев покачал головой, сказал "Эх!" и все же подал руку. Так же Куриков попрощался с Николаем. Юра от него отмахнулся и, не скрывая презрения и гнева, обругал:
- Шайта-ан!
Не говоря больше ни слова, манси повернулся и неторопливым, ровным, спорым шагом ушел в урман. За ним потрусила его лайка, такая же неприветливая и молчаливая.
Затих легкий похруст сучков под ногами Курикова. Николай зло сощурил глаза на Пушкарева:
- Ну? Говорил я!
Пушкарев не возразил, не огрызнулся, только упрямо качнул головой:
- Вытянем! Втроем-то.
- Вытянем… ноги.
- Брось ты ныть!
- Я не ною, товарищ Пушкарев. Наоборот. Я сторонник решительных действий. Надо идти с Куриковым, и все. Послушайте, давайте нагоним его. Хоть раз послушайте доброго совета, а?.. Эх! Подохнуть тут в урмане, это, по-вашему, научный подвиг? Грош цена такому подвигу!
- О каком подвиге речь? Просто мы должны пройти Вангур. Должны. Это понятно? И мы пройдем.
- Ну, посмотрим… - тихо и значительно произнес Николай.
Дальше в этот день они не поплыли: нужно было закончить начатый шурф. Хотя и говорят: "Работа всякую беду глушит", ощущение беды не покидало их весь день.
Тоскливо было вечером у костра. Разбухшие темно-серые тучи придавили урман, и он сердито ворочался, кряхтел, постанывал. Беспокойно, суматошливо раскачивались ветви. Под громадными стволами палатка, освещенная колеблющимся, неверным пламенем костра, казалась очень уж маленькой и жалкой.
Пристроившись поближе к огоньку, Пушкарев писал в походном дневничке. Собственно, это был не дневничок, а обычный журнал наблюдений. Он вел его пунктуально. Юра, отдуваясь, прихлебывал из большой кружки кипяток. Николай копошился в палатке, не то укладывался спать, не то еще что-то. Вдруг он крикнул тревожно и громко:
- Товарищи! Вы знаете, какую свинью подложил нам старик?.. - Николай вылез из палатки с рюкзаком в руках. - Патроны, дьявол, с собой прихватил. Полез я за свечой, смотрю - вроде патронов маловато. Половина осталась.
- Не может быть! - Юра поставил кружку чуть ли не в костер.
- А не выпали? - предположил Пушкарев.
- Да нет, я все в палатке осмотрел. Вот. - Николай высыпал перед Пушкаревым патроны из рюкзака. - Восемнадцать штук. А фляга со спиртом… она ведь тут же была?.. Ну, значит, и ее захватил. Свинство!
- Это не свинство, - мрачно откликнулся Юра, - это предательство. Уголовщина!
Пушкарев, машинально ломая сухую веточку, густо дымил трубкой.
- Никогда бы не подумал. Манси - и воровство? - Он покачал головой и отбросил ветку. - Ну, что поделаешь… Не догонишь.
Так же, как тогда, с этой проклятой дыркой в лодке, ему было тяжело взглянуть на товарищей. Долго сидел он задумавшись, потом снова принялся за дневничок.
Протянув к костру огрубевшие, в ссадинах руки, Николай неотрывно смотрел на светлые нити пламени. Тихо ворча что-то, Юра взялся за недопитую кружку. "Философическая" натура его взяла верх, и Юра принялся рассуждать: