"Суть поэзии Тимура Кибирова в том, что он всегда распознавал в окружающей действительности "вечные образцы" и умел сделать их присутствие явным и неоспоримым. Гражданские смуты и домашний уют, трепетная любовь и яростная ненависть, шальной загул и тягомотная похмельная тоска, дождь, гром, снег, листопад и дольней лозы прозябанье, модные шибко умственные доктрины и дебиловатая казарма, "общие места" и безымянная далекая – одна из мириад, но единственная – звезда, старая добрая Англия и хвастливо вольтерьянствующая Франция, солнечное детство и простуженная юность, насущные денежные проблемы и взыскание абсолюта, природа, история, Россия, мир Божий говорят с Кибировым (а через него – с нами) только на одном языке – гибком и привольном, гневном и нежном, бранном и сюсюкающем, певучем и витийственном, темном и светлом, блаженно бессмысленном и предельно точном языке великой русской поэзии. Всегда новом и всегда помнящем о Ломоносове, Державине, Баратынском, Тютчеве, Лермонтове, Фете, Некрасове, Козьме Пруткове, Блоке, Ходасевиче, Мандельштаме, Маяковском, Пастернаке и Корнее Ивановиче Чуковском. Не говоря уж о Пушкине".
Андрей Немзер
Содержание:
Читателям Тимура Кибирова 1
стихи о любви - 1988 2
сантименты - 1989 5
послание ленке и другие сочинения - 1990 9
сортиры - 1991 14
парафразис - 1992–1996 17
интимная лирика - 1997–1998 30
улица островитянова - 1999 33
нотации - 1999 36
amour, exil… - 1999 40
юбилей лирического героя - 2000 43
шалтай-болтай - (свободные стихи) - 2002 45
кара-барас - 2002–2005 47
на полях - "a shropshire lad" - 2007 50
три поэмы - 2006–2007 61
Примечания 71
Тимур Кибиров
Стихи
Читателям Тимура Кибирова
К публике Тимур Кибиров пришел сложившимся поэтом. Случилось это давно – двадцать лет назад, в громокипящем (точнее, пожалуй, – резвоскачущем) 1988 году.
На вопрос о том, ко гда был обретен Кибировым неповторимый голос, ответить затруднительно. Голос этот вполне отчетливо слышен в большинстве известных нам сочинений, писаных незадолго до прорыва в печать, и можно лишь посетовать, что за пределами предлагаемого итогового изборника остались поэмы "Лесная школа", "Буран" (обе – 1986), "Сквозь прощальные слезы" (1987), "Три послания" ("Л. С. Рубинштейну", "Любовь, комсомол и весна. Д. А. Пригову", "Художнику Семену Файбисовичу"; 19 87-1988) и ряд стихотворений той поры ("После словие к книге "Общие места", "Ветер перемен", "Ничего не пила со вчерашнего дня…", "Шаганэ ты моя, Шаганэ…", "Какая скверная земля…", "Рождественская песнь квартиранта", "В новом, мамой подаренном зимнем пальто…"). Во второй – долго ждавшей своего часа, а потому припоздавшей – книге Кибирова "Календарь" (Владикавказ, 19 91) самые ранние опусы относятся к середине семидесятых (надикт ованные армейскими буднями стихи из цикла "Слово о полку Н-ском" сопровождены двойной датировкой – 1975–1979). Существенно, однако, что многие мотивы "Календаря" станут смысловыми ядрами поэтической системы зрелого Кибирова, а иные стихотворения обретут новую жизнь в его позднейших книгах. Так "Эпитафии бабушкиному двору" (1984) войдут в "Сантименты" (1989). В книге "Послания Ленке и другие сочинения" найдется место стихам из цикла "Каникулы" (1984; "Майский жук прилетел…", "Карбида вожделенного кусочки…", "На коробке конфетной – Людмила…", "Скоро все это предано будет…") и "Идиллии. Из Андрея Шенье". Включенное в ту же книгу "Послание Сереже Гандлевскому. О некоторых аспектах нынешней социокультурной ситуации" строится на фундаменте "Четырехстопных ямбов" (1983). Исступленно мрачное, весьма изысканно построенное, но прежде не публиковавшееся стихотворение 1982 года "Для того, чтоб узнать…" Кибиров приводит в "Улице Островитянова> (1999), снабдив иронично-горьким постскриптумом: "Вот такие вот пошлости"/ я писал лет семнадцать назад". Здесь же под названием "Подражание псалму" помещено известное по "Календарю" стихотворение "Нет мочи подражать Творцу…" (1982) с заменой третьей строфы (первоначальный вариант – "Эй, кто смеется мне в лицо?/ Ты кто? – Никто, Ничто. / И мне ли быть всему творцом/ Средь пустоты густой?", вариант окончательный читатель найдет в этой книге). Появившаяся в год тридцатилетия (по Пушкину – "рокового термина") формула "юбилей лирического героя" пятнадцать лет спустя стала заглавьем очередной книги (2000). Особенно примечательна судьба "Гравюры Дюрера" (1980), воспроизведенной (с минимальной правкой) в книге "Шалтай-Болтай" (2002) и, вероятно, стимулировавшей появление там всего цикла "Пинакотека". Рискну предположить, что когда (если) будущему историку словесности представится возможность прочесть отроческие и юношеские вирши Кибирова, то и там обнаружатся знакомые ноты – то, что поэт по сей день (буквально) не перестает измываться над своими дебютными "декадентскими" воспарениями, кажется, не опровергает эту гипотезу, но ее усиливает. Экскурсы в предысторию (причем не только в ее "дописьменный" младенческо-детско-отроческий период, но и во времена запойного юношеского стихотворства) Кибиров совершает постоянно, вплоть до вошедшей в последнюю книгу лирико-дидактической поэмы "Покойные старухи". Автобиографический миф о рождении поэта – неотъемлемая часть творимого им мира.
Двадцать лет – срок изрядный при любых условиях. Если же в этот временной промежуток укладывается несколько "эпох" (наш случай) – тем паче. Первые пришедшие к публике стихи Кибирова привораживали многих читателей исторической точностью, умением поймать и запечатлеть дух бешено ускорившегося в ту пору времени. Лирический историзм поэт безусловно сохранил, а потому череда его сочинений вполне может читаться как своего рода "славная хроника", служить надежным, хотя и требующим особой оптики, источником по истории российской культуры (и/или общественной жизни) 1980-х – 2000-х годов. Фиксируя постоянные изменения социокультурного пейзажа, Кибиров с той же точностью и смелостью открывал миру приключения собственного духа, выстраивал детализированное повествование о своей блуждающей судьбе. Мена метрических, стилевых и жанровых доминант была не только наглядной, но и демонстративной. Совершая очередной поворот, Кибиров почти всегда прямо предлагал читателям настроиться на новую волну и "облегчал жизнь" интерпретаторам, подкладывая удобную схему "периодизации творческого процесса".
Двигаясь по предложенному Кибировым маршруту, следует, однако, помнить, что сколь угодно изощренные, неожиданные и дразнящие вариации обретают подлинный смысл (а потому способны привлечь внимание, стать расслышанными и понятыми) лишь в том случае, когда мы ощущаем властное присутствие рождающей их единой темы. Иначе говоря – судьбы поэта. Едва ли русский читатель способен представить себе более стремительную эволюцию и более широкий поэтический мир, чем пушкинские, но именно Пушкин однажды (и отнюдь не случайно) вымолвил "Каков я прежде был, таков и ныне я…" Истинный поэт остается собой при любых обстоятельствах. Вопреки иронично обыгранной (по сути – непреклонно оспоренной) Кибировым премудрости (равно любезной исполнительному чиновнику и высоколобому поставщику интеллектуальных бестселлеров) поэт в конечном счете не зависит от контекста. Как не должен зависеть от него всякий человек, о чем и напоминает ему поэтическое слово. Чем прихотливее узоры, тем яснее общий рисунок, чем ощутимей организующий стиховую ткань диалог, тем отчетливее единственный (и потому – узнаваемый) голос поэта.
Суть поэзии Тимура Кибирова в том, что он всегда распознавал в окружающей действительности "вечные образцы" и умел сделать их присутствие явным и неоспоримым. Гражданские смуты и домашний уют, трепетная любовь и яростная ненависть, шальной загул и тягомотная похмельная тоска, дождь, гром, снег, листопад и дольней лозы прозябанье, модные шибко умственные доктрины и дебиловатая казарма, "общие места" и безымянная далекая – одна из мириад, но единственная – звезда, старая добрая Англия и хвастливо вольтерьянствующая Франция, солнечное детство и простуженная юность, насущные денежные проблемы и взыскание абсолюта, природа, история, Россия, мир Божий говорят с Кибировым (а через него – с нами) только на одном языке – гибком и привольном, гневном и нежном, бранном и сюсюкающем, певучем и витийственном, темном и светлом, блаженно бессмысленном и предельно точном языке великой русской поэзии. Всегда новом и всегда помнящем о Ломоносове, Державине, Баратынском, Тютчеве, Лермонтове, Фете, Некрасове, Козьме Пруткове, Блоке, Ходасевиче, Мандельштаме, Маяковском, Пастернаке и Корнее Ивановиче Чуковском. Не говоря уж о Пушкине.