Емавиди-Шэмэ хлопнул в ладоши; прибежал невольник. Вождь приказал ему позаботиться о лошади. Он знаком велел удалиться толпе, собравшейся около его жилища, и ввел своего гостя в дом, дверь которого закрыл бычачьей кожей, чтобы избегнуть взглядов праздношатающихся, которые, несмотря на его повеление, не думали уходить.
Хижина вождя была просторна и хорошо проветрена; покои были устроены с редким умением; несколько грубых изделий, как-то: столов, скамеек и табуретов, составляло все ее украшение.
В отдаленном углу комнаты невольники работали под управлением жены вождя.
По знаку Емавиди она поспешно приблизилась, поздоровалась с чужим и предложила ему все, что она полагала нужным для его удобства.
Гостеприимство между индейцами - самый священный и ненарушимый закон.
Жену пейяга звали Pinia-Pai (Белая Звезда). Она была высокого роста и хорошо сложена; черты ее лица были тонки и обнаруживали ум, но они не были вполне прекрасны; выражение ее физиономии было кротко; ей казалось на вид не более двадцати двух или двадцати трех лет.
Одежда ее состояла из разноцветной с полосками материи, которая довольно узко обхватывала ее с груди до ног и была стянута в бедрах довольно широким, малинового цвета поясом, так называемым ayulate. У девушек этот пояс белого цвета и не снимается до замужества. Пиниа-Паи не была ни разрисована, ни татуирована; длинные черные ее волосы, заплетенные по бразильской моде, спускались почти до земли; металлические пластинки, повешенные на груди, закрывали ее наполовину, а в ушах висели широкие золотые полукруги; маленькие серебряные цилиндры, соединенные на концах друг с другом, окружали ее шею и образовывали род четок. В таком живописном наряде эта молодая женщина обладала пленительной красотой и должна была понравиться капитао, который как индеец уважал преимущественно красоту женщин его расы.
С почтительной поспешностью Белая Звезда в минуту подала на стол кушанья, которые отличались простотой, но предлагались в изобилии; они состояли только из фруктов, молочного кушанья, вареной рыбы и из сушеного на солнце мяса, поджаренного в угольях.
Диего по приглашению вождя охотно воспользовался импровизированным завтраком; он почувствовал сильную необходимость подкрепиться после ночи, проведенной в быстрой скачке через равнину.
Предводитель сам не принял никакого участия в еде, а усердно угощал своего посетителя, и капитан, аппетит которого, казалось, возрастал по мере того как он ел, нисколько не чванился.
К тому же, кроме чувствуемого им голода, Диего знал, что мало есть, когда приглашен самим вождем, считается у индейцев неуважением и даже презрением, а так как ему было необходимо снискать расположение начальника и сделать его своим другом, то он делал чрезвычайные усилия, чтобы поглотить сколько было возможно съестных припасов.
Однако, несмотря на все желание, наконец у него не хватило сил есть долее.
Емавиди-Шэмэ, наблюдавший за этою удалью, казалось, был восхищен ей; вместо пищеварительного средства он подал тогда табаку в длинной трубке из скатанных листьев пальмы, и они принялись курить, пуская безмолвно клубы дыма друг другу в лицо.
Как скоро присутствие ее не было нужно гостю, Белая Звезда скромно удалилась в другое отделение дома и сделала знак невольникам следовать ее примеру, чтобы дать возможность обоим индейцам свободно разговаривать между собою.
Однако прошло довольно много времени, а ни одного слова не было произнесено; натура индейцев созерцательна и очень сходна с жителями востока. Табак производит на них усыпительное действие; если он не совершенно погружает их в сон, то приводит их по крайней мере в восторженное состояние, полное сладких мечтаний, которые имеют много сходства с кейфом турок и арабов.
Емавиди-Шэмэ первый прервал молчание.
- Мой брат Великая Двуутробка послан ко мне с поручением от Тару-Ниома? - сказал он.
- Да, - отвечал Диего, тотчас же войдя опять в свою роль.
- Послание это касается только меня лично или же других предводителей и верховного совета?
- Я послан только к моему брату, Емавиди-Шэмэ.
- Ерой, моему брату угодно сейчас сообщить мне или, может быть, он хочет подождать и отдохнуть немного?
- Гуакурские воины не слабые женщины, - отвечал Диего, - скачка на лошади в продолжение нескольких часов не уменьшает их силы.
- Мой брат хорошо сказал; что он говорит, - правда; мои уши открыты, слова Тару-Ниома всегда радуют сердце его друга. Начальник гуакуров, без сомнения, дал моему брату какую-нибудь вещь, которая могла бы мне доказать справедливость его поручения.
- Тару-Ниом осторожен, - отвечал Диего, - он знает, что собаки Раи разрывают теперь священные земли гуакуров и пейягов, измена сопровождает их.
Отстегнув тогда пояс, он подал пейягу нож, который получил от Тару-Ниома.
- Вот, - сказал он, - кеайо Тару-Ниома, предводитель Емавиди-Шэмэ узнает ли его?
Начальник взял нож, внимательно осмотрел его и положил на стол.
- Я узнаю его, - сказал он, - мой брат может говорить, я верю ему.
Диего поклонился в знак благодарности, заткнул опять за пояс нож и начал:
- Вот слова Тару-Ниома; они запечатлены в сердце Великой Двуутробки; он не переменит из них ничего. Тару-Ниоми напоминает вождю пейягов его обещание; он спрашивает, действительно ли Емавиди-Шэмэ хочет сдержать его.
- Да, я сдержу обещание, данное мною моему брату, предводителю гуакуров; даже сегодня соберется верховный совет, а завтра военные пироги поднимутся по реке; я сам буду предводительствовать ими.
- Что хочет сказать мой брат? - спросил удивленный Диего, - я не понимаю его; не говорит ли он, что лодки поплывут вверх?
- Я действительно сказал это, - отвечал вождь.
- По какой причине мой брат хочет ехать в этом направлении?
- Чтобы помочь, как было условленно между нами, Тару-Ниому победить бледнолицых собак; разве начальник требует от меня исполнения не этого обещания?
- Слушайте слова вождя: Раи окружены моими воинами; бегство невозможно для них; они уже в отчаянии, почти умирают от голода, и пройдет не более трех солнц, когда караван будет в моих руках, пускай Емавиди-Шэмэ вспомнит о своем обещании.
- Ну! - прервал предводитель.
- Другие, более важные враги, - продолжал Диего невозмутимо, - угрожают нам в эту минуту и обращают на себя наше внимание.
- Так, стало быть, правда то, что сегодня же утром говорил мне один из моих разведчиков? - вскричал пейяг с дурно скрытым волнением.
- К несчастью, слишком справедливо, - холодно отвечал Диего, который ничего не знал о новой опасности, на которую намекал вождь, - только для того, чтобы уведомить вас об этом и принять с вами необходимые меры, то есть, - объяснил он, улыбаясь, - условиться с вами о том, что вам будет угодно предпринять против общей безопасности, послал меня Тару-Ниом к моему брату и велел немедленно уведомить себя о ваших намерениях, чтобы поддержать вас.
- Стало быть, белые со всех сторон вторгаются в наши земли?
- Да.
- Разве капитан Иохим Феррейра в самом деле выехал из Вилла-Беллы (Villa-Bella) во главе многочисленной военной экспедиции?
- На этот счет нет никакого сомнения, - отвечал решительно Диего, который только в первый раз услышал об этой экспедиции.
- И Тару-Ниом, - продолжал предводитель, - думает, что я должен препятствовать входу бледнолицых?
- Шесть тысяч воинов присоединятся к пейягам.
- Ведь более всего важно защищать вход в реку.
- Такого же мнения и Тару-Ниом.
- Ерои, мои воины, подкрепленные гуакурами, будут охранять брод Камато (лошади), между тем как военные пироги прервут сношения и будут беспокоить бледнолицых вдоль реки. Не этого ли желал предводитель гуакуров?
- Мой брат отлично угадал его мысль и понял его намерения.
- Сколько Раи выступили из Villa-Bella?
- Тару-Ниома уверяли, что их было по крайней мере две тысячи.
- Ай! Это странно, - вскричал вождь, - мне сказали, что их не более пятисот.
Диего прикусил губы, но, сейчас же оправившись, продолжал:
- Их больше, чем листьев, сорванных бурею; они только разделены на маленькие военные отряды, чтобы обмануть проницательность пейягов.
- Это ужасно! - воскликнул с изумлением начальник.
- Тем более, - прибавил Диего, очень хорошо знавший, какое отвращение питают индейцы к неграм и какой ужас производит один вид их, - за каждым отрядом следует множество Coatas - негров, - которые дали страшную клятву избить всех пейягских воинов и увести жен и дочерей их, которых они хотят сделать невольницами.
- О-о! - сказал вождь с дурно скрытым ужасом, - Coatas не люди, они походят на злого духа. Уведомление моего брата не останется без следствия; сегодня же вечером женщины и дети оставят деревню, чтобы удалиться в льяно Мансо, а воины выступят к броду Камато, сопровождаемые всеми военными пирогами. Нельзя терять ни минуты.
Диего встал.
- Великая Двуутробка хочет уже ехать? - спросил предводитель, тоже поднимаясь.
- Нужно, начальник; Тару-Ниом велел воротиться как можно скорей.
- Ерои! Мой брат поблагодарит великого предводителя гуакуров: его предостережение избавляет нацию пейягов от полнейшего истребления.
Оба вышли. По приказанию Емавиди-Шэмэ невольник привел лошадь Диего; последний вскочил в седло, перекинулся еще несколькими словами с вождем, потом они расстались.