Вера Полозкова - Непоэмание стр 5.

БАБЬЕЛЕТНЕЕ

Октябрь таков, что хочется лечь звездой

Трамваю на круп, пока контролер за мздой

Крадется; сражен твоей верховой ездой,

Бог скалится самолетною бороздой.

Октябрь таков, что самба звенит в ушах,

И нет ни гроша, хоть счастье и не в грошах.

Лежишь себе на трамвае и шепчешь - ах,

Бог, видишь, я еду в город, как падишах!

***

Как у него дела? Сочиняешь повод

И набираешь номер; не так давно вот

Встретились, покатались, поулыбались.

Просто забудь о том, что из пальца в палец

Льется чугун при мысли о нем - и стынет;

Нет ничего: ни дрожи, ни темноты нет

Перед глазами; смейся, смотри на город,

Взглядом не тычься в шею-ключицы-ворот,

Губы-ухмылку-лунки ногтей-ресницы -

Это потом коснется, потом приснится;

Двигайся, говори; будет тихо ёкать

Пульс где-то там, где держишь его под локоть;

Пой; провоцируй; метко остри - но добро.

Слушай, как сердце перерастает ребра,

Тестом срывает крышки, течет в груди,

Если обнять. Пора уже, все, иди.

И вот потом - отхлынуло, завершилось,

Кожа приобретает былой оттенок -

Знай: им ты проверяешь себя на вшивость.

Жизнеспособность. Крепость сердечных стенок.

Ты им себя вытесываешь, как резчик:

Делаешь совершеннее, тоньше, резче;

Он твой пропеллер, двигатель - или дрожжи

Вот потому и нету его дороже;

С ним ты живая женщина, а не голем;

Плачь теперь, заливай его алкоголем,

Бейся, болей, стихами рви - жаркий лоб же,

Ты ведь из глины, он - твой горячий обжиг;

Кайся, лечи ошпаренное нутро.

Чтобы потом - спокойная, как ведро, -

"Здравствуй, я здесь, я жду тебя у метро".

***

Схватить этот мир, взболтать, заглотать винтом,

Почувствовать, как лавина втекает ртом, -

Ликующая, осенняя, огневая;

Октябрь таков - спасибо ему на том -

А Тот, Кто уже придумал мое "потом", -

Коснулся щекой спины моего трамвая.

Ночь с 4 на 5 октября 2005 года

ПРОЕБОЛ

Вера любит корчить буку,

Деньги, листья пожелтей,

Вера любит пить самбуку,

Целоваться и детей,

Вера любит спать подольше,

Любит локти класть на стол,

Но всего на свете больше

Вера любит проебол.

Предлагали Вере с жаром

Политическим пиаром

Заниматься, как назло –

За безумное бабло.

Только дело не пошло –

Стало Вере западло.

Предлагали Вере песен

Написать, и даже арий,

Заказали ей сценарий,

Перед нею разостлав

Горизонты, много глав

Для романа попросили –

Прямо бросились стремглав,

Льстили, в офис пригласили –

Вера говорит: "Все в силе!"

И живет себе, как граф,

Дрыхнет сутками, не парясь,

Не ударив пальцем палец.

Перспективы роста – хлеще!

Встречу, сессию, тетрадь –

Удивительные вещи

Вера может проебать!

Вера локти искусала

И утратила покой.

Ведь сама она не знала,

Что талантище такой.

Прямо вот души не чает

В Вере мыслящий народ:

Все, что ей ни поручают –

Непременно проебет!

С блеском, хоть и молодая

И здоровая вполне,

Тихо, не надоедая

Ни подругам, ни родне!

Трав не курит, водк не глушит,

Исполнительная клуша

Белым днем, одной ногой –

Все проебывает лучше,

Чем специалист какой!

Вере голодно и голо.

Что обиднее всего -

Вера кроме проебола

Не умеет ничего.

В локоть уронивши нос,

Плачет Вера-виртуоз.

"Вот какое я говно!" –

Думает она давно

Дома, в парке и в кино.

Раз заходит к Вере в сквер

Юный Костя-пионер

И так молвит нежно: - Вер, -

Ей рукавчик теребя, -

Не грусти, убей себя.

Хочешь, я достану, Вер,

Смит-и-вессон револьвер?

Хочешь вот, веревки эти?

Или мыло? Или нож?

А не то ведь все на свете

Все на свете

Проебешь!

14 октября 2005 года

БАБОЧКИНО

Я обещала курить к октябрю – и вот

Ночь мокрым носом тычется мне в живот,

Смотрит глазами, влажными от огней,

Джаз сигаретным дымом струится в ней,

И все дожить не чаешь – а черта с два:

Где-то в апреле только вздремнешь едва –

Осень.

И ты в ней – как никогда, жива.

Где-то в апреле выдохнешься, устанешь,

Снимешь тебя, сдерешь, через плечи стянешь,

Скомкаешь в угол – а к октябрю опять:

Кроме тебя и нечего надевать.

Мысли уйдут под стекла и станут вновь

Бабочками, наколотыми на бровь

Вскинутую твою – не выдернешь, не ослабишь.

Замкнутый круг, так было, ты помнишь – как бишь? -

Каждый день хоронить любовь –

Это просто не хватит кладбищ.

Так вот и я здесь, спрятанная под рамы,

Угол урбанистической панорамы,

(Друг называл меня Королевой Драмы)

В сутки теряю целые килограммы

Строк – прямо вот выплескиваю на лист;

Руки пусты, беспомощны, нерадивы;

Летом здорова, осенью – рецидивы;

Осень – рецидивист.

Как ты там, солнце, с кем ты там, воздух тепел,

Много ли думал, видел, не все ли пропил,

Сыплется ли к ногам твоим терпкий пепел,

Вьется у губ, щекочет тебе ноздрю?

Сыплется? – ну так вот, это я курю,

Прямо под джаз, в такт этому октябрю,

Фильтром сжигая пальцы себе, - uh, damn it! –

Вот, я курю,

Люблю тебя,

Говорю –

И ни черта не знаю,

Что с этим делать.

Ночь с 17 на 18 октября.

ДАВАЙ БУДЕТ ТАК

Давай будет так: нас просто разъединят,

Вот как при междугородних переговорах –

И я перестану знать, что ты шепчешь над

Ее правым ухом, гладя пушистый ворох

Волос ее; слушать радостных чертенят

Твоих беспокойных мыслей, и каждый шорох

Вокруг тебя узнавать: вот ключи звенят,

Вот пальцы ерошат челку, вот ветер в шторах

Запутался; вот сигнал sms, вот снят

Блок кнопок; скрипит паркет, но шаги легки,

Щелчок зажигалки, выдох – и все, гудки.

И я постою в кабине, пока в виске

Не стихнет пальба невидимых эскадрилий.

Счастливая, словно старый полковник Фрилей,

Который и умер – с трубкой в одной руке.

Давай будет так: как будто прошло пять лет,

И мы обратились в чистеньких и дебелых

И стали не столь раскатисты в децибелах,

Но стоим уже по тысяче за билет;

Работаем, как нормальные пацаны,

Стрижем как с куста, башке не даем простою –

И я уже в общем знаю, чего я стою,

Плевать, что никто не даст мне такой цены.

Встречаемся, опрокидываем по три

Чилийского молодого полусухого

И ты говоришь – горжусь тобой, Полозкова!

И – нет, ничего не дергается внутри.

- В тот август еще мы пили у парапета,

И ты в моей куртке - шутим, поем, дымим…

(Ты вряд ли узнал, что стал с этой ночи где-то

Героем моих истерик и пантомим);

Когда-нибудь мы действительно вспомним это –

И не поверится самим.

Давай чтоб вернули мне озорство и прыть,

Забрали бы всю сутулость и мягкотелость

И чтобы меня совсем перестало крыть

И больше писать стихов тебе не хотелось;

Чтоб я не рыдала каждый припев, сипя,

Как крашеная певичка из ресторана.

Как славно, что ты сидишь сейчас у экрана

И думаешь,

Что читаешь

Не про себя.

1-2-3 ноября 2005 года.

НОЯБРЬСКОЕ

Он вышел и дышит воздухом, просто ради

Бездомного ноября, что уткнулся где-то

В колени ему, и девочек в пестрых шапках.

А я сижу в уголочке на балюстраде

И сквозь пыльный купол милого факультета

Виднеются пятки Бога

В мохнатых тапках.

И нет никого. И так нежило внутри,

Как будто бы распахнули брюшную полость

И выстудили, разграбили беззаконно.

Он стягивает с футболки мой длинный волос,

Задумчиво вертит в пальцах секунды три,

Отводит ладонь и стряхивает с балкона.

И все наши дни, спрессованы и тверды,

Развешены в ряд, как вздернутые на рею.

Как нить янтаря: он темный, густой, осенний.

Я Дориан Грей, наверное – я старею

Каким-нибудь тихим сквериком у воды,

А зеркало не фиксирует изменений.

И все позади, но под ободком ногтей,

В карманах, на донцах теплых ключичных ямок,

На сгибах локтей, изнанке ремней и лямок

Живет его запах – тлеет, как уголек.

Мы вычеркнуты из флаеров и программок,

У нас не случится отпуска и детей

Но – словно бинокль старый тебя отвлек –

Он близко – перевернешь – он уже далек.

Он вышел и дверь балконную притворил.

И сам притворился городом, снизив голос.

И что-то еще все теплится, льется, длится.

Ноябрь прибоем плещется у перил,