Всего за 270 руб. Купить полную версию
Метаязыковая деятельность может осуществляться не только при производстве текстов, но и при их восприятии – в виде различного рода интерпретаций [см.: Алимова 2008; Ким Л. Г. 2009; Сайкова 2009]. Сознательных (и даже творческих) усилий требует восприятие текстов "усложненной" смысловой структуры, особенно художественных и игровых текстов. Ср.: "Понимание может быть только там, где возможно непонимание. Сказанное касается собственно понимания, а не автоматического восприятия привычных речений. Такие речения "понятны и без понимания". Собственно понимание достигается через рефлексию" [Богин 1998: 62].
В психолингвистике, педагогической психологии и дидактике сложилась традиция понимать интерпретацию воспринимаемой речи (вслед за Г. И. Богиным) как "высказанную рефлексию" [Там же] (то есть рефлексия – это ментальная операция, которая протекает "молчаливо", но может воплощаться в вербальной форме в виде высказывания-интерпретации). При этом сама необходимость "высказать" рефлексию служит стимулом для включения механизмов продуктивной деятельности, ибо интерпретация не относится к числу задач, имеющих единственно правильное решение. Интерпретация предполагает выход из режима автоматизма восприятия и верификацию понимания путем анализа собственной метаязыковой деятельности: "Выход в рефлективную позицию есть постановка самого себя перед вопросом такого рода: "Я понял, но что же я понял? Я понял вот так, но почему я понял именно так?"" [Там же: 63].
В качестве свидетельств метаязыковой активности лингвисты рассматривают рефлексивы – вербализованные метаязыковые суждения, однако представление современной науки о сложной структуре сознания, включающей уровни сознательного и бессознательного [см.: Бессознательное 1978–1985], заставляет обратить внимание и на метаязыковую деятельность, локализованную вне "светлого поля" сознания.
К подсознательной сфере относят феномен, который обозначается в специальной литературе терминами "языковое чутье" (ср. "чутье языка народом" [Бодуэн де Куртенэ 1963, I: 50]), "интуиция", "чувство языка" [Левина 1978], "молчаливое знание, которое спрятано в "глубинах" человеческого сознания" [Вежбицкая 1996: 244] и которое действует как неосознанный "механизм селекции и контроля языковых единиц" [Божович 1988: 73]. В основе действия этого механизма лежит "система языковых представлений, основанная на преимущественно бессознательном обобщении своего языкового опыта (всей предшествующей речевой практики)" [Ростова 2000: 39].
Говоря о метаязыковом сознании, исследователи отмечают, что "в важнейших проявлениях данного феномена носитель языка встает "над" языком, выступая в роли субъекта, познающего язык во всех его ипостасях и самого себя как носителя языка" [Голев 2009 а: 7]. В то же время "позиция "над" включена в естественную речевую деятельность как механизм ее реализации и тем самым она растворяется до позиции "внутри", в которой осознанное отношение редуцируется до автоматически спонтанного", а компоненты метаязыкового сознания "выступают в роли элементов практического языкового сознания" [Там же]. Обеспечивая возможность автоматизированной речи, сознание подвергает метаязыковую информацию дальнейшему свертыванию и "формирует неосознанный пласт языкового сознания, в котором непроизвольно отражаются знания о мире, в том числе, по-видимому, и такие знания, которые образуют языковую картину мира" [Там же]. Таким образом, метаязыковые представления, воплощенные в компактной форме языкового значения, "нерефлектирующей рефлексии" (Н. Д. Арутюнова), являются, с одной стороны, результатом деятельности метаязыкового сознания, а с другой, – обеспечивают возможность речевой (включающей метаязыковую) деятельности вне "светлого поля" сознания. Такие "свернутые" метаязыковые операции носят латентный характер, неосознаются носителями языка, но при этом "содержат больший или меньший потенциал выхода на метаязыковую "поверхность", если становятся объектом внимания светлого поля сознания" [Голев 2009 а: 8].
О распределенности метаязыкового сознания между сферой сознательного и бессознательного пишет целый ряд специалистов. При этом противопоставление бессознательной и сознательной метаязыковой деятельности носит характер градуальной оппозиции, например, ученые выделяют несколько уровней метаязыковой деятельности в зависимости от ее осознанности: "1) встроенный автореферентный механизм языка (каждая языковая единица сама себя описывает, описывает свой класс), этот механизм по преимуществу имплицитен; 2) эксплицитный регулятивный механизм языковой деятельности (метаязыковые маркеры речевого поведения); 3) скрытый слой мифов и поверий относительно языка, языков, значений, операций со словами и т. п.; 4) эксплицитные мини-теории наивных пользователей языка ("надводная часть айсберга") о том, как устроен язык, как его следует изучать, в чем разница между отдельными языками и т. п." [Дуфва, Ляхтеэнмяки, Кашкин 2000: 81–82].
Н. Д. Голев также выделяет несколько уровней метаязыковой рефлексии по степени осознанности субъектом метаязыковых реакций: 1) исходный (нулевой) уровень ""молчаливого", или имплицитного, метаязыкового сознания"; 2) интуитивный уровень, который предполагает вербализацию интуитивно данной оценки; 3) выведение языкового факта в "светлое поле" сознания и попытка аргументированного комментария (При этом аргументы основаны на личных впечатлениях говорящего о языковом феномене: "бессистемные наблюдения о нем, отдельные эпизоды, примеры, ситуативно-эвристические догадки, выделение поверхностных, бросающихся в глаза дифференциальных признаков"); 4) уровень стихийного теоретизирования: оценка собственных или чужих суждений с точки зрения правильности / неправильности; 5) "повышенный" уровень теоретизирования, предполагающий стихийное обобщение наблюдений и даже использование имеющихся лингвистических знаний [Голев 2009 а: 12–14].
Выделение указанных разновидностей метаязыкового сознания и уровней рефлексии можно интерпретировать как некую "вертикальную" градацию в структуре метаязыкового сознания. Неосознанная рефлексия на нижнем уровне реализует "невербализованные представления о языке, проявляющиеся через выбор наивного пользователя в пользу того или иного оформления своего речедействия" [Кашкин 2008: 39]. Рефлексия высшего уровня представляет собой "зачатки" теоретической деятельности: "стихийное теоретизирование" (Н. Д. Голев), "эксплицитные мини-теории" (Х. Дуфва, М. Ляхтеэнмяки, В. Б. Кашкин).