Всего за 9.99 руб. Купить полную версию
Иоанн
Так получился странный не-обман,
больная птица в небо улетела,
но я еще хочу увидеть май,
но женщина взялась за дело.
Все верно, но ее кручина
не сможет головой моей переменить судьбу.
Умру я, выживет соратник неба.
Есть только месяц толстый
летом ранним,
есть только зелень за окном,
и кто-нибудь еще заставит
толпу бежать за правдою босой.Хор (женский)
Еврейка золотая,
слегка в глаза косая;
ребенок рядом нежный,
безликий, безмятежный.
А мама-девушка,
еврейка-евушка
спала и почивала,
безбрежие алкала,
и ветер ей на ушко
пел красную ракушку.
Нагая, словно, солнце,
а верно ей в оконце
ребенок кинул шаль
массивную, как даль.Странник
Нам захочется петь в синагогах старинных,
крест на горло и ночи о снах,
кто-то станет гиеной в могилах,
кто-то падалью станет, себя рассказав.Я люблю приходить незнакомым
в незнакомые прежде дома,
и в пустынные залы к знакомым
не люблю я входить для себя.Громкий звук тишины в белом зале.
На скамейке сидящие люди ночей,
племя женское лебедя стаей
окружают вождя гласом тихим очей.Хор (мужской)
И живо голубое
спустилось колесо,
и черное, седое
оставило нас зло.
Какие-то народы
нам заступили входы,
все пасти разевают,
двуликие рыдают
и крестятся нарошно,
хихикают истошно,
вытаскивают чрево,
в котором дети-девы.
"Еврейка – не жена!
Сгорите вы дотла!"
"Она моя звезда!
Она меня нашла!"
Тут звезды опустились,
народы провалились,
в лесу, в ночной избе
мы молимся судьбе,
по лестнице плывем
нагие и поем.
Тут каменные двери
огромно растворились,
испуганные звери
в одеждах появились -
стреляли и терзали,
и резали, и жрали.
Без страстных сожалений
ушли мы от сражений,
посмотрят нам на спины
и плачут дико псины.
И тут же золотое
спустилось колесо,
молчат за аналоем
старушка и весло.
Встречает нас царица -
заогненная жрица -
по-русски говорит,
раздеться нам велит:
"Молчите без сомненья,
за лесом вам спасенье -
в небесном ожерелье
земное наслажденье.
Вы – белая весна,
молчите, как волна!"Странник
На колени меня, на колени поставьте,
приготовьте всех женщин от мира.
Я не умер, с женой не простился,
для неведомых женщин молился судьбе.Саломея
Для тебя танцевать я хочу!
О! Тетрарх! Тетрарх!1982,1983,1984.
Воспоминания
Я шёл, громадный вздох в груди тая,
ночь, грудь и кровь оставил на постели -
под небо зла заря меня вела.Расшевелил я ржавые весны качели,
и заскрипела осень, как зола,
и цепи скользкие в ушах висели,язык мой заработал, как звезда,
там в пасти черная прохлада рая,
молилась здесь спинная худоба.В реке сознания рука, качая
звезду и крест – моих детей сердца,
дрожала плоская, к виску белея.Он ногти обдирал – пространств отец,
мял, комкал ржавые весны качели
и зеленел от страха страх-самец.Иерихон и кот-самец запели,
торчал в ветвях могучий небосвод,
присел дурак на старые качели,коровы, мухи, люди, дети, скот
по мачте вверх ползли и хохотали,
орала мачта дерева им в рот,внизу собаки белые стояли,
тартинка-женщина их гладила.
Упали ветви – женщину распяли.Поднялся из травы и зашагал
я, плечи-крылья расправляя ночью,
леса шипели, звали из угла,любил твои колени над луною,
тебя прибила к белому игла,
в меня сказала чужеродной речью.Я замер от любви и холода,
мне показалась странной эта встреча.
Затих я от любви и холода.1982,1983.
Три "г"
Блудливый крик воды и вьюги,
и пахнут хлябью волосы.
Нагнулась в детство, рыба влаги
змеилась с губ и в голосе.Конечно, клюв свистает танго,
когтистый домик им божок,
бредет фигура из ротонды,
согнутая несет рожок.Прядут и Ира и Татьяна,
как капля соткана звезда,
родить бы всем меня – мы пьяны,
течёт из темени вода.Идут гуськом во чреве этом
и выйдут – жертва и палач,
луч смят, хрустящий звук победы
по плоскостям спешит помочь.Мимоза в мышцах камнепада
растёт с разрушенным умом,
усталые глаза распада
живут в волнах и за виском.1983.
Попугай
Глаза оранжевые, если не в кино,
под камень спрятаны, волнение ресниц
на землю брошено из кругленьких глазниц.
Вот так, напоминая бег гнедых коней,
девица твердая на берегу морей,
изученная в танце, кожа на песке,
напрягшись, сдохла в затяжном она прыжке.Там в комнате, где иглы – лестницы к картинам,
безбрежный мальчик на коленях у девицы.
Я там любил, а после синих вечеров
скорбел без имени в мозгу. К гардинам
ты подошла и повела лицом угристым -
вне маски цвета мыши – в сторону без слов,
и голос всплыл в февральской гуще женских снов.Пришла и грудь кусает честным ртом любви.
Ой, хочется ей жгучих ощущений ног,
и сбросила лицо, и плачет, и вне лжи,
купила в лавке губы светлые и флаг.
В той лавке букиниста ружья нарасхват.
Здесь в лавке слово "женщина" сменило "блядь".
Ах, сами петли пуль убьют ее в охват.Просила убивать, улегшись на меня,
растекшись прядью по лицу, забормотала,
так рассмеялась, что на крюк спиной попалась,
висит, как попугай на жердочке она.
Обмякшее щипать, лизать и целовать,
стащить с крюка и взять, одеть и ждать,
и трупа позы, позы языка смешать.Умеющий смеяться, если захочу,
животный крепкий взгляд в глубокой голове,
живу, когда придётся, и в Орле живу,
я с тенью зеркала гуляю в феврале,
геранью под ногами пахнет чуткий снег.
Иду – и бледный перебег лица – настиг
я ранки фонарей, опомнился и лёг.1983.
Городские дачи
(поэма)
– А ты не пробовал огромный секс?
– Не приходилось, но хочу понять.
– О, это … как прочесть "Архипелаг"…За дверью в мир и дерево, и океан.
Еврейка с чёрными глазами на лице,
с невероятной грустностью в глазах,
однажды молвит ночью: "Будешь ты?"
"Останусь, буду!" "Повтори еще."
"Останусь, буду, я всегда". Упала.
Раздел я тело. Дерзко-умный голос:
"Покроют всю меня и тело всё,
о, милый, волосы за десять лет,
тугие волосы. Я – Байрона стих.
Тогда твоей останусь?" "Да, моя!
Всегда! И помни: твой огонь, а мой дым!"Река крутилась в черепе Земли,
девица оттолкнулась от травы,
верблюжьи голые восходы плыли.В ряду годов слой нижних брусьев сгнил,
вода прошла, и ноги замерзают,
прозрачные ругаются фигуры.Слова "Пророка" где-то рядом живы -
в чащобе яблочных лесов роятся.
Дождливые из мрамора леса.
Женились мы однажды вечером,
она – как мать и старше, и богаче,
лет шесть – мы дети и любовники."А я таюсь и знаю, вера в пса
внутри любого существа природы."Печальные лежат во тьме равнины,
хрустят там щеки лунных косогоров,
узор пальцы спечатывал звезду,
ночь перезванивала огоньком.
Луга туманных, бледно-синих трав
вокруг их дома. Листья колыхались.Сегодня познакомился с Мариной,
она – смотрительница дач в лесу,
она поет в церковном хоре, добрая,
купила двадцать пар носков на осень.Волк – за собаку. Рояль и зеркала.
Консерватория. Худая. Целка.
И милая – меня кормила мясом.
И милая, что хочется убить.
Иная крайность памяти природы -
одна.Навоз приносит славу саду.
"Одежда белая струилась
На ней серебряной волной;
Градская на главе корона,
Сиял при персях пояс злат;
Из черно-огненна виссона,
Подобный радуге, наряд
С плеча десного полосою
Висел на левую бедру…"На черном маленьком рояле ноты
Шопена, издание Германия.
Твердит циническая баба: видит,
спасётся горсть фанатиков любви,
и кровь волной прольется по миру,
все уничтожится греховное.
Седая импотентка. Чуткость. Страх.Она могла быть человеком и в лесу,
с осеннею булавкой – милая.Хохочет провал в быстрокрылое горло.
И замок встает, опуская цепями
две тени с зубцами обрушенной башни
на разные реки, на берег и площадь
с часами. Там девочка-самка рыгает.Осеменяет человек свой череп.
Гортань проколота огнем камина,
дожди под табакеркой спрятались в червях,
тела тянули из бутылок вина,
сердца схватились ночью биться на руках.За скользким горизонтом солнце жило -
в печи под пеплом – умно, завтра и вчера.
Я подымал безжизненное тело,
остались спать спина и голова-гора.
Я подступил и умолял у неба:
"Страдавшему от красоты, позволь забыть!
О, милый!" – Я. И свечи отекли, и гребни
расчесывают нас, и птицы гнезда вьют.Сгорает череп от истомы рабства,
в сосуд его гармония слилась,
изнемогаю, лихорадит мозг.Лопатки дергаются, белы спины,
и осень чавкает, хвоя висит, звенит,
вода лесная в бочках круглых стынет,
слоняются обьятия, оскал гремит.Спокойный хохот – холод сотворенья,
две кожи скрылись в ночь – им песня удалась,
любовник умирая, входит в звенья,
зовет согреть. Хор слез летит, пронзая глаз.