Валиуллин Ринат Рифович - Варварство стр 9.

Учёба так себе и безупречная,
право на слушать,
любить там нечего.

Работа, мать её за ногу, вечная,
деньги, карьера,
любить там нечего.

Плоть изучил от стопы до предплечия,
живы инстинкты,
любить там нечего.

Царь – мужчина, но им правит женщина,
брак – рутина,
любить там нечего.

Творчество – вялой душе затрещина,
жажда признания,
любить его нечего.

Дева природа
человеком калечена,
после него любить там нечего.

Снова я…

Снова я,
небритый, поздно, твой.
Осторожные двери,
усмехнулись глаза.
Ты, качнув головой,
скинула недоверие
и свежесть волос назад.

Снова твой на целую ночь,
на утро,
от шершавого подбородка
до мыслей, до рук,
мы её опорочим,
мутную,
обнимаясь то крепко, то робко,
словно мечущие икру.

Ты займёшь в рассудке
всё пространство,
много больше знаний моих.
Как животное, теплотой
заласканное,
завернёшься в моей тени?

Долго будет так продолжаться,
насколько возможно,
насколько соскучились.
Как в порту кладь ручная
у сердца, друг к другу, как регистрация,
поцелуями вымученная.

Попрошу подержать слова,
как простые вещи,
нет их в книгах,
только в твоих глазах,
в клетчатке бытия переменчивого
замрут, и ты не двигай.

Шедевр

Когда в двух изумрудных пещерах
глазниц, хранящих покой,
открою свои музеи,
пойму, что радость ущербна,
и солнце жёлто-золой
пока не увижу, пока вновь не прозрею,

когда в ресничной брезгливости,
защищаясь от звёздной пыли,
светила неистребимого
я найду слова, что вырасти
смогли бы,
даже если их скрыли
во имя меня, любимого,

когда замёрзну в твоих хрусталиках
и ничего не будет глубже
той глупости вытаращенной,
захочется стать одновременно тут же
мальчиком маленьким
и мужем
пронзительным.

Суслики

Люди, люди, отношения сусликов,
парадная или люкс.
С любовью, как у вас, малюсенькой,
я никогда не свяжусь.
Моя – она огромна,
больше, чем космос атомный,
страстью легла смотанной
и будет до смерти изматывать.
Случилась короткой, как счастье,
глубокой, за яблоком, в глазное дно…
Как этим можно разбрасываться,
подарком она одной.
Люди, люди, желания кроликов
в клетке или в саду.
Любовь показную, дохленькую,
я никогда не пойму.
Моя широка бесконечно,
потушенная ночами,
в пути оставила млечном
звёзды с глазами отчаяния.

Weekend

Я два дня не был дома,
два дня не писал.
И куда ваши брови,
и о чём ваш оскал?

Я два дня не взирал
на знакомые дали,
только пальцы искали
то, что я потерял.

Я два дня в чьей-то жизни,
я два дня не в своей,
внутривенно непризнанной
среди пьяных людей.

Я два дня на природе
отдохнул от любви.
И всё правильно вроде
от чего же грустил?

Авиа

Бокал вина
нечем закусить,
некем зацеловать,
день по дешёвке солнце продал,
повязкой осталась связь.

Аэропорт. Люди метались,
что им ещё
временным суждено.
Вместо тебя уста кумачом
скрашивало вино.

Всё. Проводил.
Избавился от тела.
Свободная касса чувств.
Тянущее что-то больно кусало,
не улетело?
Вернулось.

Не отворачивайся

Не отворачивайся,
я ещё люблю…
Твоё недомогание хромое
раскачивало веру на ходу,
ходу часов, лишившихся покоя.

Не отворачивайся,
я ещё с тобой,
так преданна, что предала бы счастье
и, разругавшись напрочь с головой,
безмозглая,
невзгодам выпалила: "Здрасьте!"

Не отворачивайся
стороной луны
обратной, бледной половины,
в отличие от слов, поступки менее умны
но поразительно значимы.

Не отворачивайся, всё ещё люблю.
Хранишь молчание,
меняя внешнее на внутреннюю влагу,
присутствие моё здесь не случайно.
Я виноват лишь тем, что делаю во благо.

Не отворачивайся,
я ещё люблю,
то самолюбие перетекло в другую
любовь, которую краду,
пожизненное получить рискуя.

Я бы выкурил папироску…

Я бы выкурил папироску
под души флегматичный мотив.
О насущном
выстелит дым философски
бирюзовых волнений залив.

Разбираться в них нету смысла,
разбираться в себе рутина,
в других?
Пауза – это то, что повисло
во вдохновении никотина.

Я бы выкурил папироску,
расстелившись удобно в закате
палёном

натюрмортом или наброском,
затянувшись на автомате.

Любопытная дымка
сойдётся с туманом,
разлохматится связью,
где улыбка зависит от солнца,
там луна бесталанна.

Зубы жмут папироску,
и нечем смеяться,
на фоне раздумий
горизонты сойдутся в плоскость.
Я не образумлюсь.

Непокорная

Я расчувствовался до самого сердца,
а оно у тебя есть.
Ощущаю его нагнетающий бум,
разве встретились, чтобы раздеться?
Промолчим, если выписано на лбу.

Я растрогался нежностью, ранил
так, как грубость едва ли способна.
Встреча наша грешна исключением из правил,
непокорная ты, будь всегда непокорна.

Беспощадная ты, будь всегда беспощадна
к нелюбви, к привыканию, к боли, ко мне.
Я умею любить
оставляя шрамы в душе, но не пятна
полусладкой вины на игристом вине.

Осколок

Расстегну прогулкой улицу,
выйду, выскажусь
без единого слова,
куполам, золотистым луковицам
почтение выкажу
от лица меня, городского

памятника архитектуры
конца XX века
от Рождества Христова,
у скалистых и хмурых
побережий проспекта,
где ночь поседела снова,

я воздвигнут родителями,
лиричен и звонок,
зачатый в потёмках,
монументальный, язвительный,
искусства осколок
влюблённый.

Мама

Мама, мама – священная песня
от пришествия до прощания.
Без мотива она уместна,
упоительна без лобзания.

Символ женственности недостижимой
и значения бытия.
Не скользнёт незаметно мимо
моего немого нытья.

Оплетая покоем властным
беспокойство за мой портрет,
образ выцветет, хоть в цветастое
был когда-то давно одет.

Не спеши говорить в прошедшем,
я скучаю по настоящей,
может, счастья и не нашедшей,
как меня, в колыбельном плаче.

Па-смурные дни

Причащалась улица небом,
хотелось налить и себе,
уйти от реального в псевдо,
ничего не требуя.
Чистота меня не отмоет,
нужна винная исповедь,
сжавшееся внутреннее выставить.
Тухнет вода в покое?

Нажравшемуся благословение
и лёгкость тяжёлых дум,
что содержит мозг толстосум,
привычки погоды в явлениях,
лишь человеческие дурные.
Подливаем их другим и себе,
распузырившись виной на вине
в пасмурные и смурные.

Флора и фавны

Когда на улице дождь,
хочется продать всё, уехать подальше,
но дальше Невского дело не шло,
выходил, приручённый, гораздо раньше.
Под беспорядочный свыше бег
кремированных снежинок
зонтами цвёл проспект.
Возложенных на могилу настроения живо
светились габариты предметов,
подозрительным блеском
капало прямо в мозг.
Отчего же радость так бедствует
или я её перерос?
Дождь из детства не был таким противным,
обоснованный в школе физически.

Я любил молодые ливни
за флотилию спичечную.
Я любил молодые побеги
влаги, взошедшей с неба.
Что-то есть в этом мокром от снега
чистое, искреннее.
Сейчас не до них.
Убранство мыслей
спрятано в зонтики,
нет глаз, нет сердца,
рука за стебель тоненький
складного букета держится.

Не стать бы описью имущества вселенной…

Не стать бы описью имущества вселенной,
увлёкшись потребительской заботой,
монетой дешевеющей разменной,
трудом на рынке, вроде мяса что-то.
Мигренью болен век и состраданием,
надолго арендована душа
в том мире, где на небе от отчаяния
повесились и солнце, и луна.
Слова устали возникать, противоречить,
что бог и человек одна родня,
когда творят, других не покалечив
и понимая, что пришли не зря.

Я не люблю просто так

Я откровенно ветреный.
Необходим единственный.
Точки одной геометрии,
только звучат воинственно.

Мне не нужны отношения,
поднаторевший роман.
Движим сюжет к разрушению,
я начитался в хлам.

Близость моя беспечна,
платье в который раз
мир открывало в вечность,
играешь ты или пас.

Радость, она откровенна,
сегодня ты и никто,
другая, что лучше, наверное,
это и есть тепло.

Жадность до тела. Скупость.
Разные по нутру.
Желудку озеро супа,
мне налейте весну.

Чёрствость застыла в хлебе,
как лаконизм в словах.
Я от тебя не бегал,
как от себя впотьмах.

Бедность моих изречений
или объятий жесть
тоже имеют значение,
чтоб не пролезла лесть.

Мерзость простывшей ночи
дарит жертве маньяк.
Я не умею пророчить.
Я не люблю просто так.

Искушённого не искусаешь

Искушённого не искусаешь,
совращенную не совратишь.
Клонит шею изнеженный ландыш
от заката, что резок и рыж.