Валиуллин Ринат Рифович - Варварство стр 11.

Снимая с логики одежду до абсурда,
в чём никогда вам лично не признаться,
сухой язык сухие зажимают пальцы,
и оттого литература скудна.

Плетётся караваном образ жизни,
где поведение – горбатый почерк.
С экрана душу автора не видно,
она без совести средь недостатков прочих.

Так жадно о любви, что слёзы гаснут,
оружие неповторимых глаз,
когда читать становится опасно,
когда письмо касается и вас.

Диалог с небожителем

Похорони, чтоб не смердела,
любовь, зарой и не скорби.
Бесчеловечная всецело
по-человечески кричит.
Я знаю этот крик до скрипа
сухой воды остатка слёз.
Как ты могла так слепо влипнуть,
не пожалев на это слов?
Как ты могла – он не услышал,
свернул спектакль, грим густой
смыл, так почувствовала лишней
себя и мир весь остальной.
Советы вновь неблагодарны
за чашкой кофе или без
подруг, и близких, и вульгарных,
что лезут куда бог не влез.
Достань закат и полюбуйся,
что мёртвое в башке носить.
Потеря сна, потеря вкуса,
всё это временно, как стих.

Глазунья

Мне постепенно надоело говорить.
Словесным измученный похмельем,
с молчанием заключил пари.
Как много в молчаливом вдохновения,
когда так искренни глаза твои.

Я наслаждался тем, что не сказал,
не выплюнул последним поцелуем,
как искренни твои глаза,
на истину смотрящие простую
под лунную дорожку в волосах.

Я стал послушен тишине и пустоте,
сиюминутно вяжущей уста
в ночи, набросившей на нас шинель,
как звёзды-пуговицы, искренни глаза
и губы, развернувшись в карамель.

Луна палила голубым теплом,
темнее ночь запёкшейся крови.
Молчание немедленным послом
приобретало недосказанного вид,
когда так искренни глаза твои.

Птица

Точно так же, как спелое солнце
прикоснулось щекою к морю,
он к тебе прикипел балконцем.
– Подожди, я только зашторю.
Закрывая взгляд бога на вещи
и на те, что уже разбросали,
обнимались бесстыдно плечи.
– Залюби меня вусмерть, vale?
Воздух ныл, в нём не было мысли,
здесь покою не переспится.
Ножки койки полы прогрызли.
– Ты меня окрылил – я птица.

Поэма
(мужчина + женщина) – женщина

* * *

Я вам в уши вдую,
чем вы сами боитесь отравиться,
правду, откусите её простую,
исказите гримасой не личики,
но уже и не рыльца.

Опоносившись смехом предсмертным,
осталось всего ничего,
откажитесь хоть раз от десерта,
оправдав что-то горькое, но своё.

Посмотрев на себя, а не в зеркало,
почистив не зубы, а мысли,
разве вы не замечаете, как померкли
и жизнь превратили в убийство,

как облысели фантазии
на фоне великолепия,
замазывая, замазывая
морщинки своим бесцветием.

* * *

Не кабель оголённый, скорее кобель,
развёрнутый шкурой души лирической,
пусть строки тащатся, как любовь в постель.
Выключу свет, читайте, ей светлее
без электричества.
Недосягаемые словом,
не я, рассказывать будете вы,
с разумом мобильным, даже спутниковым
к любви, как к инфекции, не готовые.
Не верите в любви моей силу и способ.
Докажу, пёс с вами.
Я же мужчина, а не философ.
Пусть говорят губы, я буду целовать дёснами.

* * *

Вы хотите сыграть со мной в любовники,
не боитесь увлечься,
умереть безвременно от инфекции сердечной,
стоит ли ускорять пульс ровненький?

Вы же комфорта во мне ищете,
по зубам ли страстей сухожилие?
Не смогу на постели лечь красивой вышивкой,
у ноги собакой покладистой, лживой.

Прав. Со мной будет весело,
в этом уверенность жирная.
Белый свет своим завесила.
Не богиня, вашей чувственности транжира я.

* * *

Вы пытаетесь мне голову заморочить
изморосью взгляда, голоса,
считайте, уже удалось, короче,
не тратьте на прелюдию всю мою молодость.

Вот рука, вот согласие, ключи от сердца
получите позже,
у вас их коллекция?
Нет, меня это не тревожит.
Несите руку, вам так идёт
моя красота внеземная.
Сколько раз за жизнь миф о ней слух женщины
обнимает,
чёрт,
не надоедая.

Но вы не повторяйтесь, а то наскучите,
как выхоженный вдоль и поперёк бульвар.
Боитесь этого заявления?
Утолите мне жажду скуки коварной
не прохладой, так отоплением.
Даже в такую жару
от горячей любви никто не откажется:
от ветвистых сосен-старух
до прозрачных подростков-саженцев.

Что за люди, насколько влюбчивы.
Хлеб, зрелище, комплименты, слияние.
Кто по маленькому сходил в любовь -
по большой соскучился,
кто в большую вошёл – уже под влиянием.

* * *

С кем же вы целоваться бежали
под куполом, с господом?
С одним из его заместителей?
Унося копну шёлка ржавого
так стремительно.

Или вы спешите к парню
одолжить пару поцелуев,
как поезду, приходящему по расписанию,
который от вас уже никуда не срулит,
в том-то и скука… Ну его.

Может, в мужские вечерние губы,
вырезанные пунцом в газоне щетины,
молитву вдыхая жилистого парфюма,
бросились к хищнику за интимом.

* * *

Что же вы раньше мне не сказали,
что вы замужем?
Моего красноречия губища алые,
поди, надоели вам уже.

Нет у меня никаких принципов,
только вам же после мучиться,
надевать на себя дом, словно гостиницу,
с лицом провинившейся ученицы.

Учить новую роль в старом спектакле,
вознося его режиссуру.
Чтобы чувства ещё сильнее плакали,
не ломайте себе жизнь,
не будьте дурой.

* * *

Слух словами избалован,
руки кожей,
красотой глаза.
Вы поделитесь частью от малого,
скрывая ожоги,
опытом бледненьким
страсть держа.

Вы на диване духовке,
булочка булочкой кондитерской,
был бы острее язык,
наглостью слюну свою вытер бы.
Пусть поражение отзывается дольше эхом,
чем любая победа.
Я, свинченный из мышц и меха,
хищнее всякого людоеда.

* * *

Вам нужен мой взгляд – держите,
для красоты не жалко.
Я знаю, что не интересую,
но вам-то он необходим,
хотя таких уже свалка.

Днём и ночью ищете подтверждения
собственной красоты
в отражении лиц, зеркал, слов.
Таланты без поклонников навязчивы и пусты.

* * *

Вы никогда не сможете меня бросить?
Как небо эту звезду безжалостно,
даже если возникнут вопросы,
от которых ревность сжималась бы?

Не ревнивы?
Мало кому удаётся это в себе признать.
А если я дам вам повод?
И взгляд
зависнет на молчании сиротливо,
как эта луна.
Не страхуюсь, просто хотела узнать вас лучше,
хотя бы как знаю себя.
Правы, в человечишке много чуши,
но ведь роды её – любя.

Как первый признак влюблённости,
как первый поцелуй, если хотите.
Много ли вы помните первых поцелуев?
Мужская память к датам подобным так
снисходительна.
Вот губы, запишите! Час тридцать, первое июля.

* * *

Вы построили стену моей безопасности
из нежности,
и подолы её халатности
тканью выстелились небрежно
в недостатки вас и меня,
превращаясь нелепо в достоинства
до…
Случавшееся – х…,
анатомии книга толстая.

Демон, кистью костлявых рук
миловали меня, как глину,
ваш портрет моему зрачку
разрисовывали и лепили.

Лепили речь,
я ни слова не понимала.
Чтобы вам, как себе, не перечить,
уносимая в спальню из зала.

* * *

Разлюбите, я не боюсь,
бросьте, если это повод,
зла пословицу мне на бюст
или только слово.

Выскажитесь громко не губами, а глоткой.
Я вас достала… Как книгу из шкафа
или стакан с потеплевшей водкой,
укутавшей альвеолы шарфом.

Если вы не скажете,
то это сделаю я
со всей наглостью ласки.
Нет, не были лажей те
ночи, пока дни не стали адскими.

Опустошён целый дом,
банк ограблен. Глаголом разлюбить.
Срезаны все замки.
Преступление совершено вдвоём
или только одним?

* * *

Или только один подкрался ночью.
"Я больше тебя не люблю", – прошептал
в ухо, как в скважину замочную.
Ртутью холода капнул на сердце металл.

Не любишь? Да кто тебе дал право,
здесь выбираю я.
Пока на противоядие не найду отрывы
и не поверю, что действительно слаба.

* * *

Собирайтесь, едем на юг, первой
вам место в оркестре – скрипке,
чтобы сыграли ноктюрн морской,
если не на нервах,
то хотя бы инстинктах.

На противне разгорячённом песка
на грудь и попку
сбежится публика,
будет облизываться,
глазами флиртуя.
Нет ценности там, где цена высока,
но девушка куплена
моими поцелуями.