Всего за 120 руб. Купить полную версию
Ей было всего тридцать, но она чувствовала себя старой женщиной. Ведь, думала она, оправдываясь сама перед собой, только в старости мы начинаем терять друзей и близких с неумолимо нарастающей скоростью, как бы навёрстывая упущенные годы. Но хуже всего было то, что у неё пропало желание жить. Нет, покончить с собой она не пыталась, но вот прошёл почти год, а она передвигалась по жизни как зомби, не имея желаний, стремлений, не испытывая ни любви, ни других каких бы то ни было положительных эмоций. От таблеток она отказалась из того же апатичного чувства, что ничего, ну, совсем ничего не хочется делать для себя. Хотя искру жизни в себе она всё же чувствовала и где-то рядом жила искра надежды, что всё будет хорошо каким-то простым и волшебным образом. Словом, как в сказке. Когда-нибудь. Но не сегодня, думала она. Незнакомые с её горем люди, видя только внешнюю оболочку равнодушия, называли её Снежная Королева. Где-то они были правы, потому что и внутри неё всё обледенело от боли, на которую только холод может быть способен.
Единственной радостью в её жизни стали сны. Особенно она любила сон, где к ней приходила её умершая собака и, гладя её во сне, разговаривая с ней, она хоть и понимала, что это сон, но тихо радовалась каждой такой встрече, и после пробуждения подушка её была влажная от пролитых слёз, как компенсация за все невыплаканные слёзы жизни. Только после подобного пробуждения, лёжа в постели с ещё неоткрытыми глазами, она неумело и робко из сердца произносила сумбурную молитву, смысл которой ей и самой-то не был до конца понятен, поэтому, вероятно, не доходил и до неба.
Она размышляла, почему же она встречает во снах свою собаку, но не родителей, и тут же мозг выдавал ей циничный ответ, что, наверное, в своей жизни она чаще гладила собаку, чем прижималась к родителям. Позволь, уважаемый, разве это моя вина, оправдывалась она, что родители меня редко гладили по голове, обнимали или целовали, на что мозг язвительно парировал что, мол, от перемены мест слагаемых результат не меняется.
Кроме циничного друга – мозга и снящейся собаки, подруг и друзей у неё уже не было. На звонки знакомых она практически не отвечала – ей инстинктивно хотелось отдалиться от всех тех, кто знал о её боли, своим присутствием они её только увеличивали. Лучшая подруга, в последний раз придя и постучавшись в снова закрытую дверь, в сердцах прокричала ей: сколько можно себя мучить, нужно делать для себя что-нибудь, что если она себя не поднимет, никто ей помочь не сможет! Что она уходит, потому что больше не может смотреть на всё это, да и собственно чувствует, что никто ей на самом деле не нужен. Не зная, что за закрытой дверью та, накрыв подушкой голову, воет, как смертельно раненый зверь, загнанный в ловушку, окруженный со всех сторон горем и бессильно покорившийся судьбе, тем самым обрекая себя на начавшийся процесс умирания.
Но судьба не собиралась оставлять её один на один с её горем и, как это часто бывает, протянула руку помощи… в виде приглашения погостить у давних близких друзей родителей, которые жили, можно сказать, на другом конце света. Они купили ей билет в один конец и пригласили погостить на неопределённо продолжительное время, что могли себе позволить, так как были богаты.
У них был сын, чуть старше её, всю жизнь проучившийся, по желанию родителей, и совершенно, как это ни странно, не имеющий время на личную жизнь. И своих желаний, в том числе. Что их объединяло, хотя об этом они не имели никакого понятия.
Родители попросили сына встретить её в аэропорту, поскольку были, как всегда, заняты. Ему пришлось стоять с дурацкой табличкой с написанным на ней именем, чертыхаясь, что как это нелепо, не гид же он, не шофер и не секретарь. Но когда она, окинув усталым взглядом зал и прочитав своё имя на табличке, которую он держал на уровне сердца, подошла к нему, он забыл обо всем. За равнодушным, казалось бы, взглядом её янтарных глаз он увидел, нет, скорее почувствовал, что этот янтарь – всего-навсего выброшенные на берег слёзы моря, застывшие на ветру, а море – в ней самой – бездонное, тихое и бурное, нежное и обманчивое. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение возникшего неизвестно откуда ощущения, взял её чемоданы и повёл к припаркованной невдалеке машине, неся всякую гостеприимную чушь типа как был перелёт, кормили ли в самолёте, высказывая надежду, что ей у них понравится, на что она отвечала коротко и односложно.
В машине они ехали молча, она открыла окно и волосы её развивал встречный ветер, а она, закрыв глаза, просто ощущала его на своём лице, ни о чём не думая. Он же украдкой поглядывал на неё, невольно сетуя на то, что мужчины обделены боковым зрением и не способны, как женщины, видеть то, что происходит сбоку, не поворачивая при этом головы. Какая несправедливость, подумал он, ведь мы же охотники, добытчики, нам оно нужнее, и тут же вспомнил анекдот, услышанный когда-то. Про мужика, который "шел куда-то с женой, а мимо проходила женщина красивая, сексуальная, все при ней… Мужик украдкой немного повернул голову в её сторону, но жена тут же, не поворачивая головы, сказала: ну что, она стоит той головомойки, которую ты сегодня дома получишь?" Он тихо засмеялся, немного запрокинув голову назад, но тут же осёкся, взглянув в её сторону. Но она также молча смотрела через широко закрытые глаза в одном, только ей известном направлении.
Так же молча, каждый со своими мыслями, они доехали до дома. Он помог ей выйти из машины и занёс чемоданы в гостевую комнату. Она поблагодарила его, закрыла дверь и бросила своё не чувствующее ничего тело на кровать, и так и пролежала до вечера, пока её не позвали к ужину. Перед ужином её с гордостью провели по дому, показали прилегающий к дому сад и небольшой бассейн необычной формы математической восьмёрки бесконечности.
Собеседница она была никакая, о чём сразу же всех предупредила, грустно и смущенно улыбнувшись, а после еды снова поднялась к себе и снова пролежала в кровати, не включая ни свет, ни телевизор до следующего утра, пока её не позвали завтракать. И так прошло несколько дней. Он иногда тихонько на цыпочках проходил мимо её комнаты прислушиваясь, иногда даже рука поднималась постучать в закрытую дверь, но почему-то у него не хватало духу. Так же как и у неё – позвать на помощь.
Спустя несколько дней они всё-таки столкнулись лицом к лицу или точнее сказать телом к телу у душевых кабинок рядом с бассейном.
Выходя из душа, он еле прикрывался, демонстрируя своё красивое, загорелое тело, как бы провоцируя ее, вынуждая посмотреть на него. Как бы говоря, ну не может быть, чтобы я тебе совсем не нравился, посмотри на меня, как я хорош. А она, внешне равнодушно, скользнула взглядом, ничем не выдав внутренний трепет. Но не физический, а душевный, затем спокойно повернулась и пошла в свою комнату. А он так и остался нелепо стоять, в струйках воды, стекающей на смешной треугольный коврик с рисунком отпечатков босых ног, прикрываясь руками, как футболист, ждущий удара пенальти, ругая себя за то, что показывает, что она ему нравится, совсем как мальчишка, а на взрослое мужское проявления внимания мужества не хватает.
Тем же вечером большой компанией собрались поехать на пикник к морю. Уговорили и её. Кто-то из приглашённых взял с собой большого рыжего пса с раздражающей её вечно довольной мордой, который бегал за своим хозяином и по нему было видно, что неважно, куда его возьмут, лишь бы взяли, псина будет счастлива.
Стало прохладно. Она завернулась в тонкий плед и, стоя в сторонке, наблюдала за молодым мужчиной из темноты вечера: как он разгружал машину, беззлобно отгонял собаку от еды, принёс дров, чтобы соорудить костёр, бегал искать огонь, как сосредоточенно и терпеливо, раз за разом зажигал гаснущие на ветру спички, пока наконец-то огонёк не прижился и затеплился в его руках, а затем милостиво позволил зажечь собой приготовленные куски когда-то живого дерева.
Ей даже показалось, что она услышала, как огонь говорит с деревом, уговаривая его ярко прожить остаток жизни.
Вдруг, ей нестерпимо захотелось подойти к нему, отбросить покрывало и прижаться голой грудью к его груди. Движение души заставило её сделать шаг ему на встречу, но тут к нему подошли, и она опомнилась. Робко разгоревшееся пламя костра, казалось, осветило тёмный уголок её души, то место, где жил страх, остановивший движение: она уже боялась его потерять!
Потерять его, ещё не имея… А может, потерять контроль над собой или свободу? Или всё сразу?
Не в силах бороться с собой, она продолжала смотреть на него, на его тень, на то, как он разжигал огонь, совсем как в далёкие, первобытные, забытые времена люди смотрели на всё, что было связано с огнём, как на чудо. Прибежала собака, виляя хвостом и высунув язык от радости. Её обледеневшая душа позволяла отмечать происходящее вокруг, но вот только никак не радоваться.
Костёр разгорался всё ярче, и как будто часть огня магическим или естественным образом начала переходить к ней: она подняла голову и улыбнулась, сказала какую-то шутку, что ей уже долгое время было несвойственно, как будто сквозь неё начала пробиваться искра жизни. А он внимательно на неё посмотрел, почувствовав в ней некую перемену.
Приготовив ужин, все поднялись на веранду домика, как будто принесённого откуда-то и оставленного здесь на песке только для них и только на этот вечер. Веранда была деревянная, вся обвитая, как нежными объятиями любимого, зеленью вьющихся растений.
Вдруг прилетел голубь и, довольно воркуя, как будто выполнивший свою миссию посланник Ноева ковчега, наконец-то нашедший землю, начал наяривать круги вокруг них, хитро поглядывая на всех одним глазом. Все заметили, что он не улетал, даже когда к нему почти удавалось прикоснуться. Прибежала собака и с напускной яростью набросилась на голубя и гонялась за ним, пока тот не улетел.