И туман, склонившись над водою,
Поднимает руки в небеса.
Затаив надежду и тревогу,
В предрассветной зыбкой тишине
"Выхожу один я на дорогу",
Что, как ветка, тянется ко мне.
Вдалеке, за черными холмами,
Слышу песню тихую твою.
Но любовь и пропасть между нами,
И один, как проклятый, стою.
* * *
Жизнь откровением чревата,
И дни отсчитаны Судьбой.
Где правых нет и виноватых,
Есть право быть самим собой.
Но посмотрев на вещи здраво,
Какое счастье – в землю лечь,
Где виноватых нет и правых,
Где права нет себя сберечь!
* * *
Положи мне цветы в изголовье,
Поцелуй на груди Божий крест.
Я с тобой исцелился любовью
И теперь дотянусь до Небес.
Пожелай мне светлейшего края
И о прошлом одна не грусти.
Я при жизни тебя выбираю,
А за то, что не вечен, – прости.
Ангел-хранитель
Друг мой единственный, ангел-хранитель,
Криком души раздели мою боль,
Может, услышит Небес Повелитель
И разрешит не расстаться с тобой.
В пекле страдания сердце пробито,
Вскрыты глубокие вены дорог.
Сколько еще здесь тоски пережитой,
Сколько терпенья испытывал Бог?!
Ангел, прости мне молчанья минуту,
Слезы скупые надеждой утри.
Видно, душой я предчувствую смуту:
Смуту снаружи и смуту внутри.
Владлен Дорофеев
Из цикла "Покоритель Москвы" Джохар
Боль обожгла глаза, пронзила насквозь, и душащая теплая кровь обагрила грязно-бурый заплеванный привокзальный снег.
Падая, Джохар понял, что проиграл эту схватку какому-то уроду. Хлопнувшись в холодное снежное месиво, он завыл от всепоглощающей, бессильной боли, но не телесной, а той, что внутри, где-то в самой глубине, в сердце, вне сердца, в душе. Завыл, заскулил, завизжал так, что противник застыл на мгновение.
Этого оказалось достаточно. В безумном прыжке Джохар выбросил тело вперед, и как остервеневшая дворняга, оскалив окровавленные клыки, вцепился ими что есть силы в оголенную и смердящую ногу бомжа. Тот только охнул, присел и, с шумом испортив воздух, рухнул, глухо ударившись затылком об оледеневший асфальт.
Джохар вскочил, харкнул горечью на поверженного, ринулся в толпу бродяг. Те испугались, расступились и еще долго смотрели вслед улепетывающему со всех ног Джохару. Он спиной чувствовал ненавистные взгляды, понимал, что силы на исходе, и бежал, бежал, обливаясь слезами обиды и страха.
И все-таки он выжил! Если бы. если бы он остался лежать в том дерьме, забили бы до смерти. Да, да. Они-то видели, как он выхватил у вьетнамца баксы – плотную пачку "зеленых". За нее забили бы. Без передыху… Насмерть!
Джохар долго еще бежал. Так ему казалось. На самом деле он плелся, еле передвигая ноги. Брел по темным переулкам и дворам, поминутно оглядываясь, боясь, что ведет за собой "хвоста". Нервная дрожь в коленях мешала ходьбе. Перехватывало дыхание. И голова кружилась, как будто снова он в горах скрывался от бомбежки.
Давно надо было уходить. Все соседи, побросав квартиры, подались к своим, за Терек, в Россию, еще полгода назад. Но мать все чего-то ждала и продолжала стеречь картинки в музее. Кому они нужны, тряпки расписные! Видел он, как горел музей. Хорошо горел. Даже мокрый снег, валивший с чадящего неба, не мог затушить огонь. Джохар только и успел в этом пылающем аду слегка присыпать острыми осколками оплавленного кирпича, еще обжигавшего сбитые в кровь ладони, остывшее тело поседевшей вмиг матери. Из соседних развалин заработали снайперы. Забавлялись, наверное. Уходить надо было. В горы. Не до похорон.
Ему везло. Набрел на расстрелянный взвод пехотинцев. Автоматы брать не стал – тяжелые. По вещмешкам собрал провизию: банки тушенки, сгущенки, галеты, спички. Новобранцы, наверное. У обстрелянных, что давно в бою, иной раз по три дня жратвы не было, сам им картошку носил по вечерам. А эти еще при сигаретах. Нашел шапку, почти новую, офицерскую, опаленную только слегка. Снял штык-нож. Так и вышел ночью из города. Не стреляли почти.
Вообще, ему повезло в жизни. В Грозном уцелел, в горах не замерз, с голоду не подох. И сегодня вот выжил. В Россию вышел и теперь год в Москве обитает. Любой бомж, мент, шлюха каждая на Курском вокзале знают – нет среди них ему ровни. Оттого и прозвали его так гордо – Джохар. И хотя хрупок и мелок, бил всех. Хитростью бил, сноровкой. Жестоко бил, коротко, быстро, наскоком.
Дрожь улеглась, но осталась разбитая вялость в теле, тяжелый гул в голове, и вновь четко обозначилась острая боль в носу.
Загреб в пригоршню свежий снег. Оттер грязные ладони, запекшуюся кровь с лица. И только тут понял, что руки свободны! А ведь он потому и драться толком не мог, что зажимал все время в правом кулаке те самые доллары. И когда бежал. Да, да. Всю дорогу они были при нем!
Разбитые губы безвольно затряслись, мутный взгляд заметался по сторонам. Еще мгновение – и он забился бы в истерических конвульсиях, как вдруг ощутил, что что-то пружинит под левой ногой. Осторожно, будто наступил на гадюку, перенес грязный ботинок в сторону и сквозь пелену слез разглядел знакомый сверточек заветных долларов. Вот они, родненькие, хорошие такие! Целехоньки!
"Значит не зря все, значит, все не зря", – шептал он, направляясь на свет торговой палатки.
Долго изучал за заиндевевшими стеклами скудный товар в ярких упаковках.
– Ты че там хлебальник раззявил? – начала разминаться базарным рыком продавщица.
Джохар только улыбнулся в ответ:
– Пакеты есть? Чтобы много выдержали.
– Даже с девками голыми, – примиренчески ответила она.
– Два, – твердо произнес Джохар.
– Деньги гони, – радостно донеслось из узкого окошка.
Джохар с трудом снял резинку с тугой пачки. Смахнул грязь с верхней купюры и поднес ее к освещенной витрине. Сто! Он немного полюбовался серо-зеленой бумажкой с портретом незнакомого длинноволосого мужика и покрутил ею перед окошком.
– В общем, так. На все. Сама знаешь чего. В два пакета.
Обалдевшая баба долго не могла сообразить, с чего начать. Сто долларов! Без сдачи!
Она перебирала бутылки, двигала ящики, выуживая оттуда ананас, банку мидий. Замершие скрученные пальцы не слушались ее, и она с трудом выбивала на калькуляторе очередные цифры.
– Слышь? "Колу" или "Спрайт"?
– И то, давай, и то, да шампанское "Советское", а не "Спуманту".
Дожахр балдел. Не зря все, не зря! Он выжил и теперь не торопил продавщицу. Наслаждался ее смятением. Сегодня его день!
Наконец сбоку заскрипела дверь. Баба появилась в клубах пара, выволакивая за собой пакеты. Она долго гладила бумажку. Придирчиво подносила к свету. И успокоившись, поинтересовалась:
– Дотащишь?.. Ну, давай, фартовый!
Метров пятьдесят, напрягая жилы, он еще тащил мешки-пакеты по безлюдному переулку. Но выдохся возле притулившейся к забору хрущобы. Недолго думая, побросав покупки "на авось", зашел в подъезд. Потом в другой. Вот то, что надо! Вскоре загрузил в детские санки свои мешки и споро двинулся в путь.
Он торопился домой. Потеряв настоящую семью, он теперь создал свою, за которую думал и решал, которую кормил и воспитывал. Он мнил себя главой семьи, большой, дружной и сильной семьи, где каждый за всех и все за одного, а он в ответе за всех.
Остановился. Порылся в пакетах, выудив оттуда бутылку и сигареты. Прикурил и тут же сделал несколько обжигающих глотков из горлышка, глубоко затянулся на закусь. Через мгновение повело.
Повод сегодня был. И не из-за того, что выжил, нет. К тому Джохар уже привык. И куш здесь ни причем – бывали и покруче. Главное что уходил этот проклятый год. тринадцатый год его жизни. Джохар был суеверен и мечтал быстрее разменять "чертову дюжину".
Щелчком указательного пальца он привычно отбросил в сторону дымящийся "бычок". Санки легко побежали за ним.
Джохар торопился удивить и порадовать своих и вместе с ними отметить свои четырнадцать лет.
Там, в подвале старого заброшенного особняка, где пол с подогревом от проходившей под ним теплотрассы, его ждала малышня с Урала. Петька, Юрка и Роберт, наверное, пригорюнились уже вокруг Верки. "Интеллигенточка" из Питера, самая старшая среди всей братвы, по привычке, голосом отгоняет тревогу. И только молчаливый Игорек Тираспольский, наверное, "ломится на "Моменте", развалившись на горячей крышке люка. Иногда он снимает с головы целлофановый пакет, смотрит по сторонам выпученными красными, ничего не видящими глазами, подхихикивая. Он сейчас обалдеет. Все обалдеют! Всю ночь пировать будем!
Вот она – родная дыра в заборе! Он уже почти дома.
Но что это? Что?! Сквозь деревянный скелет открывалась удивительная картина. На залитом светом многочисленных фар дворе дома суетились люди. Их силуэты то появлялись, то исчезали в клубах пара, что валил из подвала. Две машины "скорой", включив иллюминацию, умчались в ночь.
Вмиг отрезвев, Джохар понял: случилось страшное. Этот трижды проклятый год, тринадцатый год его жизни, никак не хотел отпускать.
Опомнился, когда услышал рядом похрустывание снега под чьими-то тяжелыми шагами. Метнулся в тень, рывком вытянул санки.
В дыре появился мужик-пижамник из соседнего дома.
Джохар сделал шаг на свет:
– Дяденька! Что там?
– А ты откуда пацан взялся?! Не оттуда? – он кивнул в сторону заведенных машин. – Беда там. Обварились все. Трубы прорвало. Кипяток. Девка спасала. Так насмерть. Остальных увезли. Так ты оттуда?