* * *
стояли звезды где-то там, где небо густо
называлось - на страх восточным северо-вет
рам, которым быть не позволялось.
но отчего - вы скажете свистя - нельзя им
здесь остановиться или хотя бы сверху
вниз подняться или опуститься?
ответ готов, вернее не ответ, а просто
почерк неготовый выводит свой корявый
свет, не зная, есть ли вы и кто вы.
странная штука - нестранная ночь, такого
даже не бывает, и поэтому столько стихов
чуть левей, чуть левее летает.
им нет названия, им нет востока, им нет
даже первых секунд, будет облако сниться
босое, будет ветер всю жизнь свою дуть,
и холод весь час свой скитаться, пока
восток не оборвется -
как горизонт или как струна
* * *
шаги вспоминали о пройденной ночи,
вдали голубела холодная даль,
был призрак востока, как флюгер, неточен,
но ветер и рвался совсем не туда,
но ветер и рвался совсем не оттуда,
откуда шаги вспоминали себя,
и сталь по ветвям возвращалась откуда,
осенние листья кроваво любя
* * *
когда, надев парик балтийский,
Луна выходит из воды,
куда ее Фруйяр затиснул,
почтив фон Гумбольда труды,
когда вселенно и невинно
она доказывает всем,
что прав был лишь наполовину
в своей гипотезе Уэнсем,
тогда и я, как некий Розбах
прильнув к волшебному стеклу,
гляжу как ночь вдевает воздух
в Брамсей-Ойшлотскую иглу
* * *
о, левая слеза,
из левого ты глаза
течешь, как белый день
из правого окна.
я в этот правый день
не чувствую ни разу,
какая будет ночь
и будет ли она;
как правая слеза,
она сверкнет наверно,
наступит ранний миг
и долго будет тут,
покуда спин своих,
заплаканных чрезмерно,
оконные глаза
во тьме не разогнут
* * *
в старинных днях так мало прока,
так много бронзового в них!
и эта бронза издалека
звучит для призрачно-живых:
для древних зданий потемневших
и для оград и для дерев
и для лихих фланеров пеших
и для лихих исконных дев
* * *
где время коротко и странно,
где каждый миг уже настал,
где воздух сумеречно ранен
и опирается на сталь
мостов чугунно-черно-нежных,
там только прошлая вода
то вспоминается все реже,
то не смолкает никогда
* * *
был сумрак, кажется,
часы ходили смело,
лишь холода зеркал
боялась новизна
и если бы взглянуть
в одно из них посмела,
то только б через век
была отражена.
о, этот странный век -
прозрачно-отдаленный!
он будущих ночей
отторженность сулит,
и столько прошлых туч
таят его объемы,
что цокают дожди,
взойдя на камень плит.
в ответной тишине,
как в паузе ответной,
для цокающих дней
есть дробных чисел ряд,
и темно-белый луч,
не ведавший об этом,
казалось возвещал
все сумерки подряд
* * *
окно отворилось с безоблачным стуком,
и ветер устал повторять
треть полдня вечерне-осенне-простую,
листая безумно тетрадь.
никем не замеченный холод замечен,
замечен - но снова никем,
и, звонко узнав повторившийся вечер,
как колокол, смолк вдалеке
1981-1982
* * *
дождь присылает секундантов -
двух неноябрьских повес:
один - сентябрьский дотепа,
другой - декабрьский балбес.
прозрачны оба и стеклянны,
и ростом выше всех минут,
и ростом выше всех мгновений -
тех, что невидимо растут.
и чем прозрачней это сходство
и чем стекляннее оно,
тем ослепительнее вызов,
и тем полночнее окно.
созвездий беглых без названий
так много в небе в этот раз,
их безоружное сверканье
вооруженный ловит глаз.
но, отложивши телескопы
и взяв гусарский свой лорнет,
я, наконец, моим повесам
бросаю грозное: привет!
один - сентябрьский - взволнован,
другой - декабрьский - тем бо.
один - бормочет стих Бодлера,
другой - декабрит из Рембо.
меж тем, сквозь грохот отдаленный
был отдаленный слышен цвет,
его оттенки грозовые
казались синью многих лет,
его созвездья и названья,
встречаясь в разной темноте,
ломали раз погасший воздух,
чтоб разломать его затем.
но отдаленнее, чем грохот,
и отдаленней, чем Бодлер,
казался ливень. наклонившись
в глухом таинственном седле,
он отдалялся, словно полночь,
и приближался, словно ночь...
(походка всадника такого
могла ль чего-нибудь не мочь?)
его ночные секунданты
в лорнете высились моем:
поодиночке - фехтовально,
по-огнестрельному - вдвоем...
он был ночней, чем само время,
он был дневней, чем ночь сама,
он сумрак, сломанный недавно,
опять задумчиво ломал.
смывая время с циферблатов
тяжелых башенных часов,
хотел он будто саму вечность
закрыть на каменный засов.
его задумчивая сила
была так вогнуто-стальна,
что я, лорнет забросив в ножны,
стал неподвижно и стал на-
против грохочущего цвета
с его оттенком роковым,
чтоб род оружья выбрать вместе -
безалкогольного, увы!
* * *
Владимиру Горбатенко
селедка как золото блещет
в большом океанском краю,
и нет у меня чемодана
чтоб выразить скорость мою.
на крыше ночного вагона
среди оглушительных звезд
лечу как норд-вестная птица
туда, где соленый норд-ост,
туда, где задумчивы взрывы
среди аммонитовых скал,
где ветер не знает, не ищет -
того, кого знал и искал,
туда, где безмолвье безмолвно,
срываясь на шепот, на нет,
где вечные годы не знают
своих обмороженных лет.
не слишком ли позднею ранью
ты, время, сюда принеслось?
и взрежут ли рельсы безмолвье,
чтоб выразить все под откос?
* * *
ты знаешь дождь, прошедший дважды?
из них другой - всегда стальней.
не утолят зеркальной жажды
ряды наклонных тополей.
ведь с их вершин уже слетела
небес бесшумная чреда,
чтоб отраженное смятенье
не повторилось никогда
ТРИ ПОСЛАНИЯ ДОРОГОЙ МАМЕ
1
из небольшого сна ты прогоняешь тучи,
чтоб тихий звон воды не разбудил минут,
которые тогда стариннее и лучше,
когда с косым дождем на землю упадут;
которые тогда безумнее и глуше,
когда светлеет ночь от башенного дня,
когда и тусклый дождь и пасмурные души
уводит циферблат, чтоб выплакать до дна
2
ночь не хочет ни быть, ни казаться -
только чудиться хочет она,
чтобы древней ограды касаться
золотым полусном чугуна,
чтобы листья и осень и ветви
ни казаться, ни быть не могли,
но взлетать тишиной безответной -
от небес до бездонной земли
3
если дождь разломить посредине,
то услышишь прозрачную боль,
и в окне, как в пылающей льдине,
будет гаснуть излом голубой;
и ни время, ни осень, ни полдень
не закончатся, прежде чем сталь
свой обет дождевой не исполнит
над разломленной тенью моста
* * *
среди старинных слов,
как средь старинных дней,
мерцает мне одно -
старинное, ночное:
оно всех призрачней, быть может,
и темней,
и нынче, как свеча,
горит передо мною;
за ним все времена,
как все мгновенья, скрыты,
пред ним открыто все:
и даже этот вид -
что против флюгеров,
с их выржавевшим скрипом,
упорно на восток
и рвется и молчит
* * *
серебряней дождя,
серебрянее шпоры
звенел весенний час,
куда-то уходя.
и встречных тополей
таинственные споры
то шепотом, то вслух
касалися дитя.
казалось, что вокруг
уже настала вечность,
что от окна до звезд -
один лишь детский взгляд,
что если эта ночь
закончится беспечно,
то сразу хлынут дни
весенние подряд
ПАМЯТИ ПЕТРА ЛЕЩЕНКО
снова полночь - прекрасна и странна.
пой, гитара. не сон и не явь,
а твои семиструнные страны
оборвутся, огнем прозвучав.
это пламя негаснущей раны,
это полночи звездная тишь.
ах, как странно поешь, семистранно -
и когда семиструнно молчишь