Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
46
– Что из этого следует? То, что хорошо делают, если надевают перчатки при чтении Нового Завета. Близость такой массы нечистоплотности почти вынуждает к этому. Мы так же мало желали бы общения с "первыми христианами", как и с польскими евреями, – не потому, чтобы мы имели что-нибудь против них: те и другие нехорошо пахнут. – Напрасно высматривал я в Новом Завете хотя бы одну симпатичную черту: там нет ничего, что можно бы было назвать свободным, добрым, откровенным, честным. Человечность не сделала здесь еще и своего первого шага, – недостает инстинктов чистоплотности… В Новом Завете только дурные инстинкты, и даже нет мужества к этим дурным инстинктам. Сплошная трусость, сплошное закрывание глаз и самообман. Всякая книга кажется чистоплотной, если ее читать вслед за Новым Заветом; так, например, непосредственно после Павла я читал с восхищением того прелестного, задорного насмешника Петрония, о котором можно было бы сказать то же, что Доменико Боккачио написал герцогу Парма о Чезаре Борджа: è tutto festo – бессмертно здоровый, бессмертно веселый и удачливый… Эти маленькие ханжи просчитываются как раз в главном. Они нападают, но все то, на что они нападают, тем самым получает отличие. На кого нападает "первый христианин", тот не бывает этим замаран… Напротив: есть некоторая честь иметь против себя "первых христиан". Читая Новый Завет, отдаешь предпочтение всему, что он третирует, не говоря уже о "мудрости мира сего", которую дерзкий враль напрасно пытается посрамить "юродливой проповедью"… Даже фарисеи и книжники выигрывают от таких противников: должно же быть в них что-нибудь ценное, если их так неприлично ненавидят. Лицемерие – вот упрек, который смели бросить "первые христиане"!
Достаточно того, что это были привилегированные, – ненависть чандалы не нуждается в других основаниях. "Первый христианин" – я боюсь, что и "последний", которого, может быть, я еще переживу, – по самым низменным инстинктам есть бунтовщик против всего привилегированного, – он живет, он борется всегда за "равные права"… Если приглядеться, то он не имеет иного выбора. Если хотят быть в собственном лице "избранниками Бога", или "храмом Божьим", или "судьею ангелов", то всякий другой принцип выбора, например принцип правдивости, ума, мужественности и гордости, красоты и свободы сердца, попросту "мира", есть уже зло само по себе… Мораль: каждое слово в устах "первого христианина" есть ложь, каждый поступок, совершаемый им, есть инстинктивная ложь, – все его ценности, все его цели вредны, но кого он ненавидит, что он ненавидит, то имеет ценность… Христианин, христианский священник в особенности, есть критерий ценностей… Нужно ли говорить еще, что во всем Новом Завете встречается только единственная фигура, достойная уважения? Пилат, римский правитель. Он не может принудить себя к тому, чтобы принять всерьез спор иудеев. Одним евреем больше или меньше – что за важность?.. Благородная насмешка римлянина, перед которым происходит бесстыдное злоупотребление словом "истина", обогатила Новый Завет новым выражением, которое имеет цену, которое само по себе есть его критика, его отрицание: "что есть истина!.."
47
– Не то отличает нас от других, что мы не находим Бога ни в истории, ни в природе, ни за природой, но то, что мы почитаемое за Бога чувствуем не как "божественное", но как жалкое, абсурдное, вредное – не как заблуждение только, но как преступление перед жизнью… Мы отрицаем Бога как бога… Если бы нам доказали этого Бога христиан, мы еще менее сумели бы поверить в него. – По формуле: deus qualem Paulus creavit, dei negatio. – Религия, которая, подобно христианству, не соприкасается с действительностью ни в одном пункте, которая падает тотчас, стоит только действительности предъявить свои права хоть в одном пункте, – по справедливости должна быть смертельно враждебна "мудрости мира", другими словами, науке, – для нее будут хороши все средства, которыми можно отравить, оклеветать, обесславить дисциплину духа, ясность и строгость в вопросах совести, духовное благородство и свободу. "Вера" как императив есть veto против науки, in praxi ложь во что бы то ни стало… Павел понял, что ложь, что "вера" была необходима: церковь позже поняла Павла. – Тот "Бог", которого изобрел Павел, Бог, который позорит "мудрость мира" (т. е. собственно двух великих врагов всякого суеверия – филологию и медицину), – это поистине только смелое решение самого Павла назвать "Богом" свою собственную волю, thora, – это сугубо иудейское. Павел хочет позорить "мудрость мира"; его враги – это хорошие филологи и врачи александрийской выучки, им объявляет он войну. Действительно, филолог и врач не может не быть в то же время и антихристианином. Филолог смотрит позади "священных книг", врач позади физиологической негодности типичного христианина. Врач говорит: "неизлечимый", филолог: "шарлатан"…
48
– Поняли ли собственно знаменитую историю, которая помещена в начале Библии, – историю об адском страхе Бога перед наукой?.. Ее не поняли. Эта жреческая книга par excellence начинается, как и следовало ожидать, великим внутренним затруднением жреца: он имеет только одну великую опасность, следовательно, Бог имеет только одну великую опасность…
Ветхий Бог, "дух" всецело, настоящий верховный жрец, истинное совершенство, прогуливается в своем саду: беда только, что он скучает. Против скуки даже и боги борются тщетно. Что же он делает? Он изобретает человека: человек занимателен… Но что это? И человек также скучает. Безгранично милосердие Божье к тому единственному бедствию, от которого не свободен ни один рай: Бог тотчас же создал еще и других животных. Первый промах Бога: человек не нашел животных занимательными, – он возгосподствовал над ними, он не пожелал быть "животным". – Вследствие этого Бог создал женщину. И действительно, со скукой было покончено, – но с другим еще нет! Женщина была вторым промахом Бога. – "Женщина по своему существу змея, Heva" – это знает всякий жрец; "от женщины происходит в мире всякое несчастье" – это также знает всякий жрец. "Следовательно, от нее идет и наука"… Только через женщину человек научился вкушать от древа познания. – Что же случилось? Ветхого Бога охватил адский страх. Сам человек сделался величайшим промахом Бога, он создал в нем себе соперника: наука делает равным Богу, – приходит конец жрецам и богам, когда человек начинает познавать науку! – Мораль: наука есть нечто запрещенное само по себе, она одна запрещена. Наука – это первый грех, зерно всех грехов, первородный грех. Только это одно и есть мораль. – "Ты не должен познавать"; остальное все вытекает из этого. – Адский страх не препятствует Богу быть благоразумным. Как защищаться от науки? Это сделалось на долго его главной проблемой. Ответ: прочь человека из рая! Счастье, праздность наводят на мысли – все мысли суть скверные мысли… Человек не должен думать. – И "жрец в себе" изобретает нужду, смерть, беременность с ее опасностью для жизни, всякого рода бедствия, старость, тяготу жизни, а прежде всего болезнь – все верные средства в борьбе с наукой! Нужда не позволяет человеку думать… И все-таки! ужасно! Дело познания воздвигается, возвышаясь до небес, затемняя богов, – что делать? – Ветхий Бог изобретает войну, он разъединяет народы, он делает так, что люди взаимно истребляют друг друга (жрецам всегда была необходима война…). Война наряду с другим – великая помеха науке! – Невероятно! Познание, эмансипация от жреца даже возрастает, несмотря на войну. – И вот последнее решение приходит ветхому Богу: "человек познал науку, – ничто не помогает, нужно его утопить!"…