Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
Сегодня уже стало привычным называть самурайское фехтование на мечах "кэндо", стрельбу из лука – "кюдо", а весь комплекс японских боевых искусств – "будо". При этом авторы многих специальных работ не раз обращали внимание на то, что в этих терминах присутствует иероглиф "до" – "путь", а отсюда делался вывод о некоем мистическом смысле воинских искусств. Значительно менее известно, что термин "до", или в другом чтении "мити", стал использоваться для обозначения самурайских боевых искусств достаточно поздно – не ранее XVIII в. Вместо него практически на всём протяжении самурайской истории использовался иероглиф "дзюцу" – "искусство". До середины ХIХ в. весь комплекс боевых искусств Японии назывался "бу-дзюцу", что дословно и означает "боевые искусства" (по-китайски – "ушу"). Лишь затем под воздействием, с одной стороны, дзэнской эстетики и философии, с другой, – благодаря приданию боевым искусствам духовного содержания стал использоваться термин "будо" – "боевой путь", или "путь воина".
Японский воин должен был владеть целым рядом обязательных дисциплин, прежде всего фехтованием на различных видах оружия, которые подразделялись на длинное и короткое. Из раздела короткого оружия каждый самурай с детства учился фехтовать на различных типах мечей (кэн-дзюцу) и сражаться на коротких дубинках (дзё-дзюцу). Из раздела длинного оружия самурай изучал бой на алебардах (нагината-дзюцу), копьях (со-дзюцу), длинных трезубцах (содэгарами-дзюцу), боевых вилах (сасумата-дзюцу) и шестах (бо-дзюцу).
Особым был раздел "тяжёлого оружия", который включал бой на железных палицах или молотах (тэцубо-дзюцу), огромных алебардах или железных посохах, стальных дубинках с крюком на конце для захвата клинка соперника (дзиттэ-дзюцу).
Отдельно от этих дисциплин изучались стрельба из лука (кю-дзюцу), вольтижировка и умение сражаться на коне (ба-дзюцу), плавание в доспехах (суэй-дзюцу).
Такую воинскую подготовку должен был пройти каждый самурай, но при этом существовали разделы, которые монополизировались высшим и средним воинскими сословиями – даймё и семё. Они изучали искусство фортификации (тикудзё-дзюцу), тактику ведения сражений (сандзё-дзюцу), способы подачи знаков во время боя и раскладывания сигнальных костров (нороси-дзюцу), использование артиллерии (хо-дзюцу).
Существовали и особые, "тайные разделы" боевых искусств, доступные лишь самураям высшего уровня. Чаще всего такие методы боя и воздействия на противника назывались "отомэ-рю" или "госикиути". Эту технику не только нельзя было передавать членам другого самурайского клана, но даже демонстрировать перед чужаками. Лишь члены школы (рюха) высшего посвящения могли приобщиться к этим знаниям. Им преподавали не только хитроумную технику, но прежде всего способы построения поединков, методы обмана, запугивания врага и даже методы выпытывания у него нужных сведений. Справедливости ради признаем, что далеко не всегда техника "отомэ-рю" действительно кардинально отличалась от обычных, "открытых" разделов самурайских боевых искусств. Некоторые разделы просто традиционно считались "секретными", а по сути ничем не отличались от обычной техники – таким чисто формальным способом высшие самураи отделяли себя от рядовых воинов. Например, долгое время к "отомэ-рю" причисляла себя школа айки-дзюцу клана Такэда, откуда позже вышло современное айкидо.
В ряде школ также изучали дополнительные дисциплины, которыми гордились те или иные самурайские кланы, например, искусство связывания противника (ходзё-дзюцу) или методы отбивания стрел руками, оружием и металлическим веером (ядомэ-дзюцу).
Все эти многочисленные дисциплины и методы боя объединялись единым термином "хэйхо" – "воинское искусство", "методы боя"; причём под этим названием фигурировали способы ведения как крупномасштабных сражений, так и индивидуальных поединков. Под этим же подразумевался и особый путь воспитания Воина в человеке.
Понятие "хэйхо" приходит в японскую культуру из Китая, из воинской науки "школы военных стратегов" (кит. "бинцзя"), к которой принадлежали такие великие теоретики и практики военного дела V–IV вв. до н. э., как Сунь-цзы, У-цзы и многие другие.
Путь боевых искусств "хэйхо" к ХVI-ХVII вв. стал восприниматься уже как универсальный способ существования и в принципе далеко вышел за рамки собственно воинских тренировок. Для многих он становился путём интуитивного прозрения, осознания высшей Истины, постижения вселенской Пустоты, о которой говорил дзэн-буддизм. Обратим внимание на то, как знаменитый фехтовальщик на мечах Мусаси Миямото, всегда отличавшийся невыдержанностью и исключительной жестокостью в поединках, объяснял своему ученику истинный смысл боевого искусства:
"Вот заповеди для мужчин, которые хотят изучить моё воинское искусство:
1. Не допускай бесчестных мыслей.
2. Путь заключён в постоянных упражнениях.
3. Познакомься с каждым искусством (т. е. методом боя каждой школы).
4. Познай пути всех профессий.
5. Ясно различай выгоду и потерю в мирских делах.
6. Развивай в себе интуитивное понимание окружающего мира.
7. Прозревай невидимое.
8. Обращай внимание даже на самое заурядное.
9. Не делай ничего бесполезного" [147].
Принципу "познай пути всех профессий" следовали практически все самураи, хотя эти "профессии" понимались достаточно своеобразно. Для высокородного самурая не могло идти и речи о профессии, скажем, торговца или ремесленника – всё это были занятия для простолюдинов. Самураи же в период расцвета сословия занимались живописью и стихосложением, чтением древних трудов китайских стратегов и утончёнными философскими рассуждениями о "пустотном и невидимом", о "великом в малом". Правда, эти занятия были доступны лишь тем, кто располагал достаточным количеством свободного времени, в то время как простые ронины вынуждены были добывать себе хлеб (точнее – рис) постоянным трудом на полях сражений.
Так или иначе, вся эта философия, утончённая эстетика входили в понятие "воинского искусства", или "Пути Воина". Последний уже мыслился не как простой солдат, но как личность универсальная и вселенская. Это должен был быть человек, обладающий Знанием, соотносящий свои поступки со вселенской Пустотой, в которой он черпает вдохновение. Именно Пустота как высшее прозрение должна открыться воину в процессе овладения боевым искусством. Именно это, а не просто победа в бою становится пределом совершенствования самурая.
Мусаси Миямото – человек, который за свою жизнь убил противников, наверное, больше, чем кто-либо, – в старости уходит от людей и постигает эту Пустоту. Не случайно своё знаменитое произведение "Книга Пяти колец" ("Горин-но сё") он завершает разделом "Пустота", где пишет: "То, что зовётся духом Пустоты, находится там, где не существует ничего. Это понятие стоит выше человеческого понимания. Постарайся впитать этот дух, приняв прямоту в качестве основы, а истину в качестве своего Пути. Используй воинское искусство повсеместно, правильно и открыто. И тогда ты начнёшь постигать сокровенную глубину явлений, а приняв Пустоту как Путь, постигнешь Путь как Пустоту" [147]. Здесь, безусловно, отражён мистический опыт самого Мусаси, данный как ярчайшее переживание Вселенской Пустоты.
Но всё же утончённые философствования составляли лишь малую часть того, что занимало воинов. Их сознание больше тяготело к героическому эпосу и рассказам о любовных приключениях. Постепенно самураи создают свою культуру, пронизанную повествованиями о воинских подвигах. Например, формируется особый литературный жанр – "гунки", в основу которого легли сказания о соперничестве домов Тайра и Минамото. Буквальный перевод слова "гунки" – "военные описания". Четыре произведения причисляются к классике гунки: "Хогэн моногатари" ("Повесть о годах Хогэн", 1156–1158 гг.), "Хэйдзи-моногатари" ("Повесть о годах Хэйдзи", 1159–1160 гг.), "Хэйкэ-моногатари" ("Повесть о доме Тайра"), "Гэмпэй-сэйсуйки" ("Описание расцвета и гибели Минамото и Тайра"). Это была чисто самурайская литература – описания битв, подвигов, смертей, причудливого благородства, где реальность граничит с красочным мифом.
Самураи, хотя и представляли единое сословие и объединялись "воинским мифом", всё же были людьми разными. Состав самураев колебался от представителей аристократических фамилий до выходцев из простых крестьян. А эта пестрота порождала и изменения в характере культуры. "Изящные речения" (гагэн), с помощью которых объяснялись аристократы прошлого, начинают смешиваться с вульгаризмами (дзокуго) новых воинов. В языке самураев появляется много китаизмов, которые становятся полноправными речевыми единицами. Возникает даже смешанный японо-китайский язык (вакан-конгобун) – по сути именно такой смешанный характер имела и вся самурайская культура. То, что нам порой представляется чисто японской традицией, на самом деле может иметь китайские корни.
Принято считать, что самурайская культура – это нечто утончённое, прозрачное, изящное. Увы, ранние самураи – люди грубые и в основной своей массе плохо образованные. Культурный уровень Японии после прихода самураев к власти на первых порах становится ниже, это шаг назад по сравнению со взлётом культуры кугэ (аристократии). Не раз отмечалось, что художественный уровень самурайских гунки гораздо ниже по сравнению с литературой прежних эпох [11].