Всего за 64.9 руб. Купить полную версию
Контрреволюция, фронда, социальный порядок и другие термины не несут в себе большой положительной созидательной энергетики, и потому во много раз слабее. А реформа, модернизация, демократизация, социальная энтропия и эволюция – даже не метафоры, а термины с фиксированным значением. Энергетика этих терминов вообще стремится к нулю и играет исчезающе слабую роль.
В средневековой и ренессансной астрологии слово "революция" означало возвращение звезды к своему изначальному состоянию. Социальная революция представляет собой в конечном итоге возращение социума к "самому себе".
Очевидно, что процесс возвращения общества к "самому себе" предполагает наличие социального субъекта, способного сознательно воздействовать на инерционные исторические процессы. Для этого субъект социальных изменений должен обладать не экономическим, а политическим сознанием и социальной энергией, достаточной для преодоления исторической инерции. Никакое революционное движение невозможно без одновременного изменения социального воображения. Всем великим социальным переломам предшествовали периоды глубинной работы духа.
Всякая революция, в отличие от бунта или государственного переворота, поднимает к творчески-преобразовательной деятельности широкие слои трудящихся, возвышая их до совместных сознательных и позитивных действий. Революция выдавливает из субъектов социальных преобразований не только раба, но и "хама" [29] . Данный процесс помогает субъектам социальных преобразований осознанно трансформироваться в творцов нового общества и культуры. Главный пафос революции – созидание, приращение бытия, восхождение к истине.
От взятия Бастилии до штурма Зимнего дворца революции представляли собой не только великие и могущественные идеи радикального переустройства мира в соответствии с гуманистическими идеалами, но и практические насильственные действия. Сюжет революции практически всегда один – "мир-хижинам, война-дворцам". Генератором исторических событий является возбуждение бедных. Власть должна быть коррумпированной, несправедливой, жестокой и преступной, а оппозиция – справедливой, гуманной и "волевой". Всякая революция представляет собой качественный скачок, но не всякий скачок в социальных преобразованиях является революцией.
Революция как воплощенная парадигма утопии есть насилие против государственного насилия: революционное и контрреволюционное насилие всегда сосуществуют. В историческом процессе и победитель, и побежденный – одно и то же общество; участники – одни и те же люди и политические классы, а результатом разрешения неразрешимых противоречий в результате применения организованного насилия является изменение общественных отношений. Общество и его субъекты не исчезают, а лишь изменяются и преобразуются.
Первая великая истина природы состоит в том, что насилие всегда было и всегда будет. Все империи-холдинги создавались с помощью силы. Современное общество не полностью защищает человека от насилия. Лучшее, на что оно способно – время от времени, при наличии "технической" возможности, наказывать провинившихся или психотерапевтически утешать пострадавших.
О проблеме насилия рассуждал Конфуций, доказывая, что без насилия невозможно существование государства. Он сравнивал идеального правителя со строгим, но справедливым отцом, поощряющим своих детей (у правителя – подданных) за хорошее и карающих за дурное.
В гомеровской "Илиаде" человеческая душа показана подверженной силовым деформациям, беспомощной и ослепленной, "спрессованной" под гнетом Силы, которой Homo sapiens хотел распоряжаться по своему усмотрению.
У Платона есть рассуждения о том, что насилие может применяться не только властью, но и против власти, если она нарушает принцип справедливости, являющийся одной из априорных идей.
Как отмечал Маркс в "Капитале", "насилие является "повивальной бабкой" всякого старого общества, когда оно беременно новым. Само насилие есть экономическая потенция" [30] .
Но основоположники марксизма никогда не отводили насилию центрального места и приоритетной роли в историческом процессе и не рассматривали его в качестве определяющего фактора общественного развития или главной цели классовой борьбы. Ничего подобного не могло быть, ибо это противоречило бы гуманистическим мировоззренческим основам марксистского учения и его нравственным установкам.
Политический мыслитель И.А. Ильин в работе "О сопротивлении злу силою" аргументировано критикует учение Л.Н. Толстого о непротивлении. Русский философ считает, что за неимением других средств человек не только имеет право, но и обязан применять силу. "Насилием" же, согласно Ильину, оправданно называть только произвольное и безрассудное принуждение, направленное ко злу.
Христианская заповедь "кроткие наследуют землю" не всегда подтверждается реальностью. Мир, наполненный людьми, которые умеют только любить, – практически невозможный вариант, потому что такой фантастический мир существует преимущественно в социальных утопиях и в художественной литературе.
Сила бывает несправедлива. Но справедливость часто бессильна.
Социальное насилие становится действительностью там, где возникает взаимодействие людей, относительно равных в своем природном бытии и не равных в бытии социальном. Реальное насилие можно рассматривать, с одной стороны, как сущностный элемент легитимной государственной власти, а с другой – как радикальные социальные преобразования и выход за пределы возможного, приводящие к изменению существующих общественных отношений, необходимость которых обусловлена значимостью социального идеала.
(Замысел Ленина становится более ясным в свете перевернутой им формулы К. Клаузевица: "политика есть продолжение войны иными средствами").
Достаточно трудно поставить под сомнение тесную связь между применением организованного насилия и государством. Генезис государства есть отражение изменчивого соотношения сил, находящихся в постоянной борьбе и следствие того, что некая превосходящая сила ("класс") установила свое господство. Главной целью господства и насилия в этом случае является присвоение деятельности субъекта.
Источником действенности государственного насилия и принуждения является угроза нарушения физического здоровья или потеря свободы. Воздействие экономического ресурса связано с материальной и финансовой зависимостью, предполагая взаимовыгодный обмен или материальное вознаграждение за какую-либо "производительную деятельность". Деньги становятся инструментом действенного контроля и даже насилия над людьми не только в либеральном, но и в полностью "огосударствленном" обществе.
Одержимость идеями социального радикализма может повлечь за собой неразборчивость в выборе средств, пренебрежение объективным анализом реальных возможностей и последствий осуществляемых преобразований. Можно заметить, что методы и средства социального насилия, которые используют революционные классы, достаются им по наследству вместе с антропологическим материалом, привыкшим к различным формам социального принуждения. В антагонистических обществах насилие пронизывает все формы социальных отношений, весьма определенно оформляясь в экономических, социальных, политических и идеологических отношениях.
Каким бы сложным и противоречивым ни был комплекс идей, закрепившийся за термином "революция", в нем можно было выделить некоторые узловые моменты, относительно которых существовала устойчивая конвенция. Современная же философия утратила основные ориентации классической "революционной" парадигмы. Данное обстоятельство, в конечном счете, и предопределило ее отношение к слову "революция". Современные изменения происходят в условиях отказа от позитивной утопии. Данный кризис связан с разрушением главного основания – веры в добрую природу человека.
В концепции Руссо, у теоретиков анархизма, в марксизме (особенно у Энгельса), в "революциях" середины 20-го века, например, в "революции надежды" у Э. Фромма, добрая природа человека служила гарантией позитивных ожиданий. "Надежда, – отмечает немецко-американский философ, – представляет собой решающий элемент каждой попытки осуществить общественное преобразование, направленное на то, чтобы человек стал более здравомыслящим и жизнерадостным" [31] .
Если признавался или даже воспевался демонический и разрушительный характер революций, то незлая человеческая природа оправдывала все "издержки" и в конечном счете обеспечивала "положительное сальдо" в балансе разрушительных и созидательных возможностей.
Добрая человеческая природа обеспечивала не только гомеостазис социума (что бы с ним ни делали, как бы его ни сотрясали, он сохранится и возродится), но и положительное приращение культуры по причине ее освобождения от сковывающих ограничений. Обоснование агрессивной или, по крайней мере, нейтральной и индифферентной природы человека, прочно утвердившееся в культуре 20-го века, лишило идею революции главного онтологического оправдания.
Дело не столько в том, что позитивные утопии саморазоблачали себя в известных попытках их реализации: если действительность не выстраивается в соответствии с идеей, всегда можно изобличить саму действительность. Дело в теории, где диспозиции человека оказались весьма сомнительными. Это, безусловно, повлияло на философское обеспечение идеи революции: она лишилась сакральности. и превратилась в один из видов прибыльного бизнеса.
Возникает вопрос: за счет чего же возможно положительное приращение бытия как одной из составляющих революционного процесса, если "постмодерновая" культура не имеет под собой никаких оснований и оказывается рафинированной иллюзией или чистой случайностью? С этой точки зрения вполне логичен вывод, что современные изменения – это изменения "в никуда, в пустоту и ничто".