Всего за 179 руб. Купить полную версию
Однако Гитлеру все еще представлялся такой немецкий солдат, который, как в начале русского похода, готов был сражаться и жертвовать собой, то есть такой солдат, которого в середине декабря можно было встретить все реже и реже.
После совещания с командующими армиями и танковыми группами командование группы армий 19 декабря констатировало: "Неудачи можно объяснить следующими причинами: до предела снизившимся уровнем физического и морального состояния войск, боязнью солдат попасть к русским в плен, сильно сократившимся боевым составом соединений, недостатком горючего, напряженным положением со снабжением и плохим состоянием конского состава. Сюда же примешивается чувство беззащитности перед тяжелыми русскими танками… Благодаря этому русским удается, вводя в бой на удивление громадные массы людей и неся подчас чрезвычайно большие потери, просочиться через наши слабо прикрытые позиции. Русские прорываются в образовавшиеся вследствие растянутости фронта дивизий бреши, наносят кавалерийскими и мотосоединениями удары в тыл и во фланги наших малочисленных и потрепанных войск и сеют панику. Наступательный дух русских невысок, так что можно было бы отражать атаки противника и вести активную оборону, если бы в наших войсках был нормальный боевой дух и была бы возможность направить им небольшие подкрепления".
Выводы довольно точные. Хотя и неприятные для нас. К примеру, о невысоком наступательном духе русских… В это время армии наступали и войска были охвачены единым порывам наступления. Настроение в войсках царило такое, что завтра немцы будут изгнаны за пределы СССР, а там – дорога на Берлин, и – конец войне. Но факты свидетельствуют о том, что даже во время наступления многие красноармейцы сдавались при первой же опасности. Командиры рот и батальонов докладывали о большом количестве пропавших без вести, в то время когда эти роты и батальоны постоянно атаковали. Это – война. Таковы факты. И не следует их накрывать политикой и соображениями целесообразности: мол, эти факты могут неправильно повлиять на воспитание нынешней молодежи в духе патриотизма и проч. Молодежь в правде разберется сама. И не надо утаивать от нее эту правду.
Наступательный бой – жестокий бой, и не у каждого выдерживали нервы. Слава погибшим. Их нужно чтить как святых. Чем больше цена Победы, тем она, Победа, для народа дороже.
Заглянул недавно в социальную сеть, в молодежную тусовку. Они друг друга спрашивают, какой у них самый любимый праздник. Больше двух третей называли День Победы. Остальные – Новый год и свои дни рождения. Стоит задуматься.
Гудериан продолжал благоразумно отводить свои дивизии, так как прекрасно понимал: если он попытается остановиться где-то в тульских полях или под Калугой, просуществуют они, прославленные под Смоленском и Киевом, Брянском и Карачевом, недолго. Русские разобьют их своими бесконечными атаками, истребят на неприкрытых и неукрепленных рубежах.
20 декабря Гудериан вылетел в ставку Гитлера в Растенбург в Восточной Пруссии и имел с фюрером пятичасовую беседу. Гитлер не поверил Гудериану, который пытался убедить его в том, что положение на Восточном фронте близко к катастрофе.
– Вы видите события со слишком близких дистанций, – сказал он командующему 2-й танковой армией. – Вам бы следовало отойти немного подальше. Поверьте мне, издали можно лучше судить о вещах.
Гитлер настаивал на том, что русские бросают в бой последние резервы, что эти резервные дивизии и бригады плохо обучены и слабо вооружены и что их напор разобьется о стену немецкой обороны на рубежах, достигнутых к 19 декабря.
Через неделю Гудериан был снят с должности, отозван в Берлин, а его армия передана генерал-полковнику Рудольфу Шмидту.
Но у него была целая неделя. Вернувшись в Россию, на Оку, он, вопреки приказу Гитлера, продолжил отвод своих войск. Обстоятельства не оставляли 2-й танковой армии других вариантов: отступать или умереть. Гудериан выбрал первое.
Клаус Рейнхардт: "Группе Гудериана повезло, что русское командование осуществило прорыв в северо-западном направлении на Калугу, а не на Орел, так как этот город в это время почти не был подготовлен к обороне. Взятие Орла Красной армией означало бы безусловный разгром армий Гудериана".
Когда в тихом Растенбурге Гудериан докладывал Гитлеру о том, как тяжело его солдатам окапываться в промерзшей на метр русской земле, а Гитлер убеждал своего "быстроходного Гейнца" держаться и еще раз держаться, на верхней Оке события действительно смещались в сторону катастрофы для немцев. Подвижная группа генерала Попова (50-я армия) форсированным маршем неслась к Калуге. Кавалеристы Белова захватили Козельск и направили своих коней на Юхнов. Под Тарусой наметился глубокий прорыв на фронте 4-й полевой армии, что создало угрозу ее тылам. 10-я армия охватывает Белёв…
Зенитка вела огонь почти непрерывно. Но ее уже засекли наши артиллеристы. Несколько снарядов легли рядом с домом, откуда она непрерывно стреляла короткими очередями. "Сорокапятки" начали ее нащупывать прицельным огнем.
Загорелся дом. Стало видно, как взводы уже пешком, без лыж, перемещались от сарая к сараю, от стогов к поленницам, охватывая западную окраину деревни полукольцом.
Гарнизон, защищавший деревню, должно быть, уже прекрасно понял свое положение. Но зенитка продолжала вести огонь, серия за серией трассирующих снарядов уходили в поле, где копошился батальон, то поднимаясь в атаку, то снова растворяясь в снегу. Не умолкали и пулеметы.
Лыжники старшего лейтенанта Чернокутова продвигались к центру деревни. Иногда вспыхивали короткие схватки. В ход шли гранаты и приклады.
– Спроси его, где местные? Где народ? Куда они дели местных жителей? – Ротный кивнул на пленного, которого бойцы вели с собой.
Лейтенант Поярков спросил по-немецки:
– Почему не видно жителей деревни?
– Они эвакуированы. Туда, на запад, – пояснил пленный. – Приказано было всех отселить в соседнюю тыловую деревню.
Ротный выслушал и сказал:
– Если найдем хотя бы одного убитого жителя деревни, он и все, кто еще сопротивляется, будут повешены у дороги за ноги вниз головой. Переведи.
Поярков перевел слова старшего лейтенанта Чернокутова с трудом. Немец опустил голову и ничего не ответил.
– Спроси его, почему его товарищи продолжают бессмысленное сопротивление? Неужели они не понимают, что обречены? – Чернокутов нервничал. Рота несла потери.
– Он говорит, что сдаваться никто не намерен. И что он тоже сдаваться не хотел.
– Почему?
– Потому что им сказали, что русские не берут пленных, а сразу отрезают пленным головы и всячески глумятся.
– Глумятся… Пусть молит бога, чтобы мы не нашли здесь никого из наших.
– Он спрашивает, – сказал Поярков, – что мы намерены сделать с ним. Что ему сказать?
– Ничего. Пока ничего.
Зенитка наконец замолчала.
Один из дотов забросали гранатами. Другой подожгли огнеметом. Третий все еще продолжал вести огонь.
Дом, превращенный немцами в долговременную огневую точку, стоял на отшибе. Похоже, это была школа. Или колхозное правление. Строение большое, добротное, без палисадника и огорода. Из него стреляли сразу три пулемета. Имея круговую оборону с хорошо простреливаемыми участками по всему периметру, немцы могли в нем обороняться долго.
Когда лыжники соединились с батальоном, начали совещаться, что делать дальше. Колонна, которая и без того ночь простояла перед деревней, двигаться вперед по-прежнему не могла.
– А ну-ка, Чернокутов, давай твоего немчика, – сказал комбат. – Пусть он идет к ним и обрисует их положение.
Если сейчас же прекратят огонь и вылезут – жизнь гарантируем. В противном случае будут повешены вон на той перекладине у дороги. – И комбат кивнул на бревенчатые ворота напротив дота.
Немец ушел. Прошло пять минут, десять, пятнадцать…
– Твою-раствою! Так ее и разэтак! – бушевал комбат.
Было видно, как по полю со стороны леса, объезжая сгрудившиеся подводы, пробирался трофейный серый "опель" командира дивизии. Все сразу поняли, что сейчас будет, когда генерал появится здесь.
– Живо сюда артиллеристов! – закричал комбат.
Орудия установили за кладушками дров на дистанции не больше ста шагов. Тут же повели огонь. Снаряды рвались вразброс, как попало. Пулеметы продолжали полыхать в черных амбразурах. Они казались неуязвимыми, обладающими дьявольской, бессмертной силой.
Комбат кинулся к артиллеристам. Пренебрегая осторожностью, он выскочил в проулок и побежал к орудию, стрелявшему из сада через полуразрушенную дровяную скирду. Пули начали взбивать вокруг него снежные фонтанчики. Он вначале замедлил бег, а потом сунулся в снег головой и затих. Чуть погодя приподнял голову и пополз к орудию.
Старший лейтенант Чернокутов тем временем сидел на корточках возле второго орудия и после каждого выстрела выглядывал поверх щита.
– Ну что ты, земляк, так мажешь! – скрипел он зубами, наблюдая, как очередной снаряд раскидывает снег с недолетом или врубается в бревенчатую стену рядом с окномбойницей. – Ты ему в стену не стучись – не достучишься. Там метровый слой земли, двойной сруб.
– В окно могу только бронебойным. – И сержант-наводчик указал заряжающему на плоский зарядный ящик, лежавший в снегу у станины.
Первая же бронебойная трасса ударила в угол окна, и пулемет сразу замолчал.
– Ну вот, голуба моя. Давай теперь немного левее и пониже.
Сержант-наводчик крякнул и прилип лбом к резиновому колечку прицела. Фосфоресцирующая трасса скользнула в узкое окно бойницы. Сруб вздрогнул.
– Хорошо, земляк. А теперь затихни. Теперь наше дело.
Разведчики лейтенанта Пояркова уже ползли к доту, подтащили ящики со взрывчаткой, стали просовывать их в амбразуры.